Господь любит её

Они не видятся несколько дней, сливающих в единый однообразный поток, что отпечатывается на внутренней стороне век вспышками потревоженного прошлого. Джессика мучается от кошмаров и мигрени, что не покидает её ни на секунду, погружая лишь глубже в илистые воды сознания. Ей снится старый дом со скрипящей входной дверью, пропахшей пылью диван и отец. Его жестокость отдаётся волной слепого ужаса, проникающего под кожу табуном мурашек. И чем больше Джесс избегает мыслей о нём днём, тем сильнее они душат её ночью. В голове путаницы из образов. Без Джона на ранчо не уютно, но достаточно оживлённо. Была бы воля самой Джессики, то все эти дни она бы безвылазно просидела в комнате, погрузившись в мысли о том, что ей делать дальше, но нет. Каждое утро в коридоре её ожидает Клер. Её добродушный тюремщик. Несмотря на то, что Джессика продолжает относиться к женщине настороженно и подчёркнуто отстранённо, кажется, будто ту это совершенно не беспокоит. Клер тянет её на общий завтрак, словно не замечает, как другие реагируют на присутствие помощницы рядом. Джесс сидит за столом с непроницаемым лицом, едва тронутой тарелкой каши и комком в горле. Ей настолько же некомфортно, насколько тошно. Воевать с сектантами, когда ты едва знаешь их лично, легко. В глазах помощницы шерифа они всегда были помешанными фанатиками, давно перешедшими грань человечности. Этого вполне хватало, чтобы каждый раз заглушать голос совести, изредко просыпающийся во время особо кровавых вылазок сопротивления. Джон правильно отмечает, что беспощадность и гнев — в её крови. Поэтому Джессика ожидает, что её присутствие в доме одного из братьев, которого она не так давно активно пыталась убить, будет воспринято резко негативно. В её голове ранчо — поле битвы, а она лишь очередной солдат, которому нужно стиснуть зубы и попытаться выжить, несмотря ни на что. Однако реальность оказывается куда больнее. Потому что никто не вредит ей. Никто даже не пытается. Да, Джесс чувствует взгляды, но лишь единицы из них в действительности пылают неодобрением и ядовитой злобой. Большинство же сквозят любопытством, неуверенностью и дружелюбием. Осознание этого бьёт наотмашь сильнее, чем возможное моральное давление. Совесть сгребётся когтями, запертая в клетку из месяцами выстроенных убеждений. Джессика старается не анализировать ситуацию, а просто плыть по течению и наблюдать. После завтрака она неосознанно хватается за грязные тарелки, помогая убрать всё со стола. Клер не вмешивается, но, кажется, посматривает с одобрением. Несмотря на то, что Джессика подчёркнуто холодна и едва ли не враждебна ко всех остальным, она совершенно не замечает тот момент, когда кружащиеся рядом женщины втягивают и её в лёгкие разговоры, завязанные на домашнем быту и банальной погоде. Они избегают опасных тем, способных породить конфликт, и Джесс ловит себя на том, что невольно расслабляется. На деле ей следует втереться в доверие к сектантам и выведать как можно больше информации о Джоне, чтобы в дальнейшем приступить к исполнению плана сопротивления. Однако Джона нет на ранчо, а Джессика слишком измотана из-за постоянного напряжения и преследующих её кошмаров, чтобы хитрить. Поэтому она обещает себе, что расслабится совсем ненадолго. До тех пор, пока её главная головная боль не вернётся. К слову никто из окружающих не знает, когда младший из Сидов порадует их своим присутствием. Либо никто не хочет говорить об этом Джессике. Оба варианта кажутся вполне правдоподобными, но ни за одним из них она не гонится. Вместо этого Джесс играет роль послушной и смирившейся девочки, попятам ходя за Клер, оглядывая угодья крестителя. Работа по восстановлению дома продолжает идти полным ходом, наполняя воздух запахом древесной стружки, лака и чужими бодрыми выкриками. На улице яркое солнце, бьющее в глаза, и ни одного облачка на небе. Джессика щурится и прикладывает ладонь ко лбу на манер козырька, оглядываясь по сторонам. В лёгкие забивается запах свежескошенной травы, от которого невыносимо сильно хочется расчихаться. Клер ловко скользит меж работающих тут и там людей, и Джесс неустанно следует за ней, неловко врезаясь в одного из мужчин, что тащит в руках бревно. — Извините. — Всё в порядке, сестра, — кивает тот, не поднимая головы. Дрожь проходит вдоль позвоночника. Встрепенувшись, Джессика резко оборачивается, ослеплённая собственной догадкой. И пусть лица говорившего разглядеть не удаётся, она всё равно узнала его. По голосу. Дом. Один из троих мужчин, на котором Джон стремился показать Джессике серьёзность их веры и изменчивость чужих идеалов. Теперь он трудится на благо ранчо, хотя раньше был в рядах тех, кто искренне желал сравнять это место с землей. И он её не узнал. Или же сделал вид, что не узнал. Джессика рвётся следом за ним, желая убедиться в том, что видит, но вместе с этим чувствует лёгкое прикосновение к запястью, что пронзает её сотней тонких игл. — Всё в порядке? — обеспокоенно спрашивает Клер. — Ты побледнела. Требуется несколько долгих секунд, чтобы совладать с внезапно пропавшим голосом. — Всё отлично. — Точно? Может, тебе голову напекло? Тогда нам лучше вернуться в дом. — Всё нормально. Клер не выглядит убеждённой, но больше не заваливает её вопросами, и Джессика невольно чувствует к ней прилив благодарности. Повторно вернуться в воды лживого спокойствия оказывается намного сложнее, чем она предполагала изначально. В голове продолжает крутиться её столкновение с Домом, обрастая всё новыми неутешительными теориями и подробностями. И ни одна из них ей не нравится. Джессика натянуто улыбается и кивает, позволяя себе побыть физической оболочкой, пока сознание продолжает быть заперто глубоко внутри, терзаясь тяжёлыми мыслями. День проносится незаметно. Вернувшись после недолгой прогулки к реке, Джессика заходит в дом и отправляется с Клер на кухню, решая участвовать в приготовлении ужина. И только после таких обыденных действий, как нарезка овощей и помешивание рагу в сковородке, Джесс начинает чувствовать себя живой. Фоновый шум обретает смысл, и вот помощница уже вылавливает обрывки фраз и смех. Женщины покидают кухню одна за другой с тарелками в руках. — Поспешим, — рядом будто из ниоткуда появляется Клер, помогая ей заправить салат и переложить готовое рагу в глубокую миску. — Ты же не хочешь пропустить всё. — Пропустить? — глупо переспрашивает Джесс, понимая, что из-за собственным переживаний прослушала всё на свете. Однако вместо ответа Клер подхватывает миску и кивает в сторону выхода. Нахмурившись, Джессика следует за ней, вслушиваясь в шум от разговоров, который становится лишь громче по мере приближения к столовой. Настенные часы показывают шесть вечера, и все собираются на ужин. Всё ещё странно осознавать факт этой общности, которую Джесс находит в некоторой степени некомфортной. Последний раз она ела в такой большой компании, когда жила в приюте, и те воспоминания были не самыми приятными. Однако в отличие от прошлых времён атмосфера в столовой царит достаточно дружелюбная и располагающаяся. И это отчасти мешает помощнице держаться обособленно. Джессика не обманывается чужими поступками и словами. Она чётко помнит о плане сопротивления и о собственной роли в округе Хоуп, точно так же как и помнит о том, что произошло с её коллегами. Семейство Сид было чертовски хорошими манипуляторами, способными перекроить чужой разум за считанные дни. В этом она успела убедиться на собственной шкуре и не раз. Находиться в логове одного из братьев было сродни изощрённой пытки, хотя бы потому что её никто не трогал. Ненавидеть окружающих её сектантов было бы намного легче, если бы они давали повод, однако… повода не было. И Джесс всё больше ловит себя на мысли, что она как бесполезная печь, работающая на остатках сырых дров. Держать оборону, через которую никто не пытается насильно пробиться, слишком утомительно. А опускать слишком страшно. Джессика трясёт головой, пытаясь прогнать навязчивые мысли, и ставит большую миску с рагу в центр стола, разворачиваясь к Клер в попытках понять, что ей делать дальше. Да так и замирает, потому что сталкивается с бездонными синими глазами. Джон входит в столовую в сопровождение двух мужчин и выглядит уставшим, однако с его губ не сходит благосклонная улыбка. Среди толпы он находит её сразу же, но никак этого не показывает, практически моментально отворачиваясь, отвлечённый разговором. В груди вспыхивает горькое недовольство. Джессика отводит взгляд в сторону, ощущая прилив крови к щекам и сжимая ладони в кулаки, впиваясь отросшими ногтями в ладони. Какого чёрта? Появившаяся рядом Клер тянет её за локоть к свободным стульям: — Садись давай. — Я не хочу есть, — отрицательно качает головой Джессика, вяло пытаясь вырваться, но в итоге всё же послушно садится на указанное место. — Не придумывай. Хочешь, конечно. Ужин проходит в странной атмосфере. Джон со своей паствой молится перед началом, а после помещение заполняется стуком столовых приборов и негромкими разговорами. Только вот Джессике кусок в горло не лезет. Она вяло гоняет зелёный горошек по тарелке, не поднимая головы. Теперь все эти дни кажутся ей хороводом собственной глупости, приправленной щепоткой отвращения. Измученная кошмарами потревоженного прошлого и тяжестью принятых решений, в глубинах души она невольно надеялась, что с возвращением младшего Сида, всё стабилизируется. Ведь это по его вине Джессика застряла в подобном положении, по его вине она вытаскивает из недр илистого болота то, что так отчаянно желала похоронить. Ей всегда было легче игнорировать проблемы, нежели решать. Игнорирование даёт ложную надежду на стабильность. Внедряет мысль, что всё под контролем. Но сейчас помощница уязвима как никогда. В изоляции в округе Хоуп она проводит не первый месяц, и всё это время продолжает бороться. С сектантами, с возложенной на неё ответственностью и с собственными демонами. И в схватке с последним она конкретно так облажалась. Последствия не заставили себя ждать. Они не разговаривают после ужина. Джессика отправляется в комнату в компании Клер, Джон остаётся пить настойку перед камином в окружении своих людей. На полпути Джесс передумывает и решает пойти в ванную комнату. Там она долго стоит под горячим душем, растираясь кожу до красноты. Периодически она замирает, прислушиваясь к шуму за дверью, но едва ли может разобрать хоть что-то из-за льющейся воды. Вернувшись обратно в спальню, она долго не находит себе места, но в итоге засыпает, свернувшись калачиком поверх одеяла. Ночь проходит в опостылевших кошмарах. Джон к ней так и не приходит. Очередное утро душит её в тёплых солнечных лучах. Джессике требуется несколько долгих минут, чтобы собрать себя в кучу. Она чертовски устала. И каждый новый день лишь повторяет по кругу набившие болезненные шишки, сомнения: правильно ли она поступает? Стоит ли ей находиться здесь? Зачем она вообще здесь? В такие моменты Джесс предпочитала разговаривать с пастером Джеромом. Мужчина умел правильно подобрать слова и подбодрить. После их затяжных разговоров под бутылку пива ей становилось легче. Эффект не длился долго, но, по крайней мере, помощница знала, что в его словах не найдёт упрёков или поучений. Но сейчас её голова переполнена ядовитыми мыслями, и единственный человек, который мог бы её понять, был тем, кто держал в руках заряженный пистолет. И, честно говоря, она боится. Не Джона, но того, как он на неё влияет. Джесс может лгать сколько угодно сопротивлению, сектантам и ему, но себе лгать так же хорошо у неё не получается. Джон влечёт её. И не только как противник или тот, в голове которого она хотела бы покопаться. Совсем нет. — Джессика? — раздаётся стук в дверь. — Ты проснулась? — Да… да, я уже встаю. — Доброе утро, — голос у Клер мягкий. Она сама по себе мягкая, пусть и взгляд сквозит неприкрытой строгостью. — Нам уже нужно спускаться на завтрак. — Минуту. На деле ей требуется намного больше, чем минута. Джессика собирает себя по кусочкам, прежде чем находит силы, чтобы встать с кровати. Со вчерашнего дня её ждёт сменная одежда: широкие штаны и футболка с сектантским крестом на груди. Последнее вызывает вспышку раздражения, но больше как дань привычке, нежели как искренняя ярость к чужой атрибутике. Собирая длинные волосы в небрежный хвост, она открывает дверь, замечая как Клер моментально закрывает рот, так и не успев ничего сказать. — Я готова. — Хорошо выглядишь. — Спасибо. Это правда. Живя на ранчо, Джессика стала питаться регулярно и правильно, к тому же из-за абсолютного безделья часто бывает на свежем воздухе. Её раны успели затянуться, а синяки пожелтеть. Да и в целом кажется, будто её болезненная худоба теперь выглядит менее жалко. Общую картину портят только кошмары и нескончаемое напряжение. В какой-то степени она находит это смешным. Находясь на стороне сопротивления, она была похожа на себя в годы проживания с отцом, вечно голодная, злая и избитая, а, попав в плен к жестокому крестителю, будто вернулась к жизни. В столовой уже полно народу. Джессика ловит чувство дежа вю и опускается на привычное место, не скрываясь, бросает взгляд на Джона. А тот будто только и ждёт этого, моментально поймав его. Внизу живота всё переворачивается в тот же миг, и Джесс резко отворачивается, лишь с опозданием осознавая, что это роковая ошибка. Однако исправлять что-то уже слишком поздно. Она не знает, какую игру ведёт младший Сид, но проигрывать точно не намерена. Как и сдаваться. Отсутствие полноценного ужина вчера заставляет её сегодня съесть практически всю кашу и несколько запечённых яблок. Джессика всерьёз думает о том, чтобы съесть немного грибного пирога, но не успевает даже руки к нему протянуть. В глубинах ранчо хлопает дверь. Через несколько мгновений на пороге застывает замыленный мужчина. — У нас проблемы. Болезненная догадка простреливает сознание. Джессика поднимается с места вместе с Джоном, даже не задумываясь о том, что привлекает к себе слишком много внимания. И только после того, как Клер встревоженно хватает её за руку, смотрит вначале на неё, и только потом на Сида. — Выйдем, — решает тот, кивая ей. Чужая хватка исчезает, и Джесс стремится выбраться из-за стола, чуть ли не бегом направляясь следом за крестителем, ощущая, как быстро начинает биться сердце. Они покидают ранчо, выходя на улицу. Несмотря на ранние часы, воздух уже полнится подступающей жарой и влагой из-за близко находящейся реки. Джессика щурится от палящего солнца и подчёркнуто не смотрит на вставшего рядом Джона. Пытаясь найти место рукам, она засовывает те в карманы штанов, приготовившись слушать. — Что там случилось? — раздражённо интересуется Джон, потирая висок. Сектант бросает быстрый взгляд в его сторону, прежде чем уже взглянуть на неё с откровенной неприязнью. — Я не думаю, что нам стоит обсуждать это при ней. — От тебя и не требуется думать, — отсекает младший Сид, — просто начни уже говорить. Джесс ловит на себе ещё один взгляд и несдержанно усмехается, зная, что Джон этого не заметит. — К северу отсюда сопротивление попыталось захватить продуктовый склад. В ходе столкновения было сожжено несколько домов и пострадали мирные жители. Нам удалось отбиться, но… потери слишком большие, и огонь никак не удаётся остановить, мы боимся, что он может добраться до бочек с горючим. — Я понял. Поехали. — Вам не стоит лично, — мужчина замолкает, когда Джон кладёт ладони ему на плечи. — Простите. — Не отказывай в благодеянии нуждающемуся, когда рука твоя в силе сделать его. Я должен лично оценить нанесённый ущерб. — Спасибо… и простите. — После искупишь свои грехи, сейчас нам нужно действовать, зови всех, кто готов помогать. Мужчина отступает и с готовностью кивает, вновь скрываясь в недрах ранчо. Джон несколько мгновений смотрит ему вслед, прежде чем обернуться к ней. Впервые за последние несколько дней они вновь близки. Джессика поднимает голову, цепляясь взглядом за его хмурое лицо, переполненное нескрываемым раздражением и чем-то не ясным, но отчего-то находящим в ней отклик. Перед глазами невольно встаёт их последний поцелуй. И она считает это самым неподходящим моментом из возможных. Но никак не может перестать думать. — Джон… — Ты поедешь со мной. — Я хочу поехать с тобой. Они говорят одновременно. Джессика неловко замолкает, словно обжигается, в то время как лицо Джона разглаживается, будто находясь в эпицентре урагана, он неожиданно нашёл укрытие. — Да. Конечно, да, — говорит он уже намного тише и тянет к ней руку, зарываясь в волосы на затылке. В тело Джесс словно вонзается металлический прут. Сердцебиение ускоряется, ладони потеют. Она хочет убежать. Она хочет остаться. Джон наклоняется вперёд. Он поцелует её? Джессика чувствует напряжение в каждой клеточке тела. И вместе с этим так же чётко ощущает прохладные губы на собственном лбу. Джон остраняется, выпутывая пальцы из её волос. Ничего непоправимого не произошло. Но Джесс чувствует себя до неправильного обманутой. От запоздалого смущения горит шея и щёки. — Не трогай меня, — огрызается она, демонстративно делая шаг назад. — Иди в машину. Место, где чужие губы касались кожи, горит. Джессика хочет сказать нечто ядовитое, но не успевает, так как к ним выходят несколько сектантов вместе с уже знакомым мужчиной. В итоге ей не остаётся ничего другого, как уже под конвоем отправиться к приехавшей машине, занимая место сзади. Снаружи Джон негромко переговаривается с остальными, прежде чем забраться следом, давая отмашку. Весь путь Джессика безотрывно смотрит в окно, сжимая ладони между бёдрами. И пусть смущение продолжает преследовать её, она предпочитает думать об услышанном ранее, нежели вновь погрузиться в пучину моральных терзаний. В нападение сопротивления на жилое поселение верится с лёгкостью. Несколько таких вылазок раньше возглавляла и она сама. Большинство из них отличалось особой жесткостью, но никто никогда не требовал больше крови, чем нужно. Сопротивление никогда не стреляло первым, и уж тем более никогда не ввязывало в войну безоружных. Но могла ли Джессика отвечать за поступки других? Несколько недель назад она бы не задумываясь дала положительный ответ. Могла. В отличие от неуправляемых сектантов, что подобно чуме захватывают земли и не брезгуют грязными приёмами, сопротивление борется за правое дело и следуют определённой политике. В этом и была их главная разница. И она хочет продолжать с былой искренностью верить в правильность чужих поступков, но будто натыкается на подводные шипы, когда пытается копать глубже. Ей нужно посмотреть на всё своими глазами. Просто чтобы лишний раз убедиться в собственной правоте. Столп густого серого дыма Джессика замечает задолго до того, как они подъезжают к назначенному месту. Тот привлекает всё её внимание и не отпускает до тех пор, пока машина не тормозит рядом с опустевшими домами с настежь распахнутыми дверями. Прибытие подкрепления сектанты встречают жутким гомоном. Шум возрастает в несколько десятков раз, когда из машины выбирается Джон, поправляя солнцезащитные очки на голове. К нему сразу же бросается несколько заплаканных женщин, что-то наперебой рассказывая. И Сид мягко улыбается, подбадривающие обхватывая их за плечи и наклоняясь ближе, чтобы всё расслышать. Несколько мгновений Джессика молча наблюдает за происходящим. Ком в груди увеличивается, принося дискомфорт. Выходить в такой момент кажется неправильным, однако когда она ловит переполненный ледяной яростью взгляд через зеркало заднего вида, то понимает, что выбора у неё нет. Под ногами хрустит мелкая крошка гравия. Джессика оглядывается по сторонам, моментально замечая вдалеке несколько сгоревших домов. Часть из них находится в действительно плачевном состоянии, некоторые же едва тронуло пламя. Как раз от догорающих останков и валит такой густой дым. Джон оборачивается, привлекай её внимание. — Иди за мной, — и только после этого её присутствие замечают остальные. Джессика может поклясться, что если бы взглядом можно было убить, она умерла в эту же секунду. От самосуда толпу сдерживает присутствие Сида. И Джесс неосознанно стремится оказаться к нему ближе, пусть в дальнейшем будет ненавидеть себя за эту слабость. Они устремляются вперёд по улице к сгоревшим домам. К чужим разговорам помощница не прислушивается, слишком опустошённая увиденным зрелищем, слишком погрязшая в терзаниях и слишком напряжённая от давящих взглядов, что шипами пронзают спину. Джессика выпрямляется до хруста в позвоночнике. Джон раздаёт указания и думает о распределении людей. Он злится, но рассуждает на удивление трезво. Только вот всепрощения у него всё же значительно меньше, чем у Джозефа. Потому что при виде сожжённого продовольственного склада с губ крестителя слетает несколько крепких ругательств. Его слова находят отражение в её мыслях. Сомнения пропадают. Она на мгновение прикрывает глаза, вспоминая освещённую комнату, громкие споры, запах пороха и карту на столе, с небрежно раскинутыми на ней крестиками. Чёрные — аванпосты. Красные — продовольственные склады. Сопротивление действительно побывало здесь. Они пришли за припасами, но, вероятно, не подготовились должным образом к столь ярому отпору, из-за чего приняли решение отступить и сжечь склад, чтобы не допустить перевозку продуктов в другое место. Но зачем… Джессика отступает в сторону, чувствуя желчь на языке. Она отворачивается от сгоревших домов и мужчин, пытаясь прогнать слабость и темноту, возникшую перед глазами. Но вместо этого натыкается на тела, что лежат поотдаль. Несколько типичных сектантов с отверстиями от пуль и мирные жители, среди которых она замечает женщин. «Пострадали мирные жители». — Пусти меня! — чужие крики в сложившейся ситуации кажутся ужасно далёкими, но Джессика хватается за любую возможность отвлечься, поэтому оборачивается на них. — Отпусти. Я её узнала! Это же убийца из этих. Отпусти. — Тебе здесь не место. — Почему нет? Почему?! Никто из нас не держал оружие. Она говорила по радио, что если мы не будем держать оружие, то нас не тронут, — женщина вскидывает голову, впиваясь взглядом в Джессику. — Ты же говорила! Тогда почему они все умерли? За что? — Я не знаю. — Почему они стреляли в нас… мы же были безоружны. — Гвен, пожалуйста. — Они прятались в наших домах и угрожали, что убьют, если мы будем им мешать, а потом, когда поняли, что ничего не получится, бросили канистру к стенам склада. Я не видела, но Дафна… она видела, что кто-то из них, кто был снаружи, достал огнемёт. — Да помолчи ты уже! — Я хочу, чтобы она знала! Дафна выбежала из дома и бросилась к ним, кинулась в ноги и умоляла остановиться. Она плакала, но один из них пнул её в живот, потому что она мешалась. А потом… потом Дафна упала на спину и начала кричать от боли, она была на восьмом месяце. У неё пошла кровь. И знаешь, что было потом? Знаешь? Они её застрелили. Она больше не кричала. — Мне жаль. — Тебе жаль? Ты начала это. На тебе их кровь, — женщина зло вытирает слёзы с щёк, не отводя ненавистного взгляда. — Ты пообещала, что никто не тронет безоружных, но вот ты здесь и ты просто смотришь! Джессика задыхается и отступает назад. Лавина чужого гнева бьёт больнее, чем любые физические истязания. Воздух застревает в трахее. Она пытается сделать вдох, но не может. И делает ещё один короткий шаг назад, чувствуя себя загнанным зверем, которому нужно срочно сбежать прочь, подальше от чужого гнева и осуждения. Перед глазами мутнеет. Тёплая ладонь ложится на плечо. Джессика дёргается, чувствуя, как спиной упирается в чьё-то тело. В нос ударяет знакомый одеколон. — Достаточно, Гвен, — голос Джона звенит предупреждением. — Ты сказала достаточно. — Я… простите, но я… разве я не права? Она ведь сама… — Мы не несём ответственности за чужие грехи, как бы порой сильного того не хотели. Виновные будут найдены и наказаны со всей строгостью, заложенной Господом. Вас же я прошу не позволять грехам затмевать чистоту разума. Помните, что Отец твердит о терпении и прощении. Мы должны быть готовы принять тех, кто в дальнейшем откроет свою душу праведному пути. Джессика уже искупает свои грехи. — Но это не отменяет того, что она на их стороне. — Была. Она была на их стороне, но теперь она здесь, с нами, — удивительно спокойно отвечает Джон, противовес этого стискивая её плечо сильнее. — Ты позволяешь гневу управлять тобой, Гвен. Тебе следует посетить проповедь Отца на этих выходных. Полагаю, там ты отыщешь ответы на все вопросы и успокоишь скорбящую душу. Гвен молча склоняет голову и отступает назад, будто пристыженная. Однако Джон уже не смотрит на неё, переключая внимания на собравшихся подле людей, привлечённых долгожданным конфликтом: — Послушайте же, что ваши потери — мои потери, ваша боль — моя боль. Я обещаю, что не оставлю случившееся без внимания, точно так же как и обещаю, что все умершие будут с достоинством захоронены, а живые получат помощь и поддержку в необходимом объёме. Вновь поднимается шум. Но Джессика слишком ослаблена и потеряна, чтобы вслушиваться в чужие слова. Она позволяет руке Джона стать своеобразным якорем, что удерживает её на поверхности, не давая провалиться в густую тьму. В какой-то момент они, наконец, устремляются куда-то. Сид подталкивает её в спину, отсекая от чужих взглядов и вопросов. Голову опоясывает боль. И чем больше Джессика продолжает думать об увиденном, тем невыносимее она становится. — И ты всё ещё считаешь, что эти люди были в чём-то повинны? — голос Джона растекается по её венам кислотной патокой, разъедающий и без того хрупкий разум. — Они заслужили смерть? — Джон. — Скажи мне, помощница. Они. Заслужили? Его пальцы впиваются в её кожу, принося боль. Джессика едва уловимо морщится, но не оглядывается, полагая, что не выдержит маниакального блеска в чужих глазах. — Я не хочу об этом говорить. — Тебе придётся. Пусть не сейчас. Хорошо, я подожду ещё немного. А пока постарайся дать ответ хотя бы самой себе: готова ли ты и дальше жить в этой своей удобной лжи?