Зажгите свечи в честь любви

Даша перетаскивала дорожные чемоданы барина в карету под охи и вздохи Гаврилы. Старому алхимику до жути хотелось освободить хрупкую девушку от тяжелых забитых до краев сумок, но крестьянка лишь отмахивалась от него, посмеиваясь и напоминая про больную спину. Однако, говорить, что она с легкостью перекидывала вещи с крыльца на сиденья кареты, никак нельзя. Даша дала себе небольшую передышку, поглаживая серого в яблоках коня по морде. — Глаза-то какие умные у него, Гаврила Ефимович, — окликнула голубоглазая. — Ээ, лошади это ведь не просто тупые животные, Подаренка! Dolor non est qui scit sed qui cognoscit scientiam, что означает: умный не тот, кто знает, а кто применяет знания. Лошадь вот в течении всей жизни опыта набирается, и, как хорошее вино, с годами лишь лучше становится, — отозвался Гаврила, зажигая свечу, — Где вот наш барин запропостился, ночь поздняя уже… Даша отвела взгляд. — Четверть часа назад ушел, думаю, не скоро еще вернется. Еще за паспорт договорится надо, — сказала она то ли Гавриле, то ли коню, похрапывающему ей в слова, то ли самой себе. Гаврила ворчливо высказывался на этот счет, и пару раз даже порывался идти искать Никиту. Еще полтора часа спустя оставалась последняя, самая тяжелая сумка, которую Даша, отдуваясь и тихо ругаясь, как не положено воспитанным девицам, тащила волоком по земле. — Где черт носит… Рассвет скоро, а от него ни ответа, ни привета, ноги в доме не было! Набрали вещей, не поднять. Кто таскать эту проклятую тяжесть будет? Сзади внезапно громко и поспешно затопали. — Барин! Никита Григорьевич! Ну где вас носит?! Сколько дураков по ночной Москве шатается, а вы бродите незнамо где… — Не нуди, Гаврила, и так тошно. Воды бы мне глоток сделать. Пока камердинер убежал за ковшом с водой в дом, Никита присел на открытый порог кареты, вытирая пот со лба рукавом. Даша сердито поглядывала на него через плечо большими голубыми глазами, все еще переводя дух. Вид у юного князя был потрепанный. Волнистые волосы выбились из-под ленты, связывающей их в хвост на затылке, пиджак весь в пыли, алеющие щеки и царапина на губе. — Случилось чего, Никита Григорьевич? — не глядя на барина спросила она. — Перекошенное пугало встретил, — ответил тот, — Рожа кривая, со шрамами, нож в сердце брата Котова пустил. Ну и мне пришлось шпагу с ним скрестить, pro company, так сказать… Даша вскинула брови, но тут же оправилась, пытаясь всем видом не выдать сердитости, но и не проявляя своей обычной ласки. Никита слегка хмыкнул, улыбнувшись. Внезапное теплое чувство наполнило его грудь, и он почувствовал себя по-настоящему дома. Рядом с Дашей и Гаврилой по-другому быть не могло. Князь спрыгнул с кареты, подошел к девушке со спины и обнял крепкими руками ее плечи, слегка прижимая к своей груди. — Не сердись, Подаренка. Я спешил как мог, веришь? Ты зачем в одиночку-то багаж таскаешь, не положено ж так, — сказал Никита, зарывшись носом в золотую макушку крестьянки. Убрав тонкие запястья Даши с ручки чемодана, гардемарин быстро закинул его на место, вместе с оставшейся мелочью. — Не разрешила мне она помочь, даже прикоснуться не дала, барин! Вот вода, держите, — запыхавшийся Гаврила сунул ковш в руки князя, — Я ей тоже самое говорю — а она ни в какую! Дожили, девчата тяжести такие таскают… — А я про тебя и не говорю ничего, алхимик, — улыбнулся Никита, отпивая холодной воды, — Ты свою поясницу береги, Гаврила. А меня дождаться стоило, тут и спорить нечего. — Что ты раскраснелась как, душа моя? — озабоченно спросил камердинер, — Не жар ли у тебя? Резко переведя взгляд, Никита увидел действительно алеющие щеки и кончики ушей Даши. Он приложил тыльную сторону ладони к ее лбу. Даша почувствовала, как вспыхивает еще больше от прикосновений князя, и отрицательно потрясла головой, делая шаг назад от мужчин: — Нет, конечно нет! Мне просто…стыдно! Я столько времени убила на этот чемодан, а Никита Григорьевич одной рукой его, как пушинку! Что ж от меня за помощь такая… — Захлопав глазами оправдывала свою неожиданную реакцию девушка. Никита рассмеялся. — На то и нужны мужчины, Даша! Позор мне, что за меня девица грузы таскает! «Поверил!», — пронеслось в голове крестьянки. Надо сказать, что внезапная минутная нежность застала врасплох не только Дашу, но и самого Никиту, пытающегося понять, что подтолкнуло его к этому. Князь решил, что радость возвращения в дом, после опасной стычки, и грядущий уезд в Петербург сыграли свою ключевую роль. И действительно, сердце гардемарина переполняло счастье. — Ну все, детишки, — ласково потрепал обоих своих воспитанников Гаврила, — На дворе рассвет уже, ложитесь спать. Завтра берем курс на Петербург! Домой пора, а, Никита Григорьевич? Алеша Корсак, стащивший у спящего конюха плащ, скрывался на постоялом дворе. «Аннушка» пришлась по душе владельцу, и гардемарин, благодаря своему исключительному обаянию и актерской игре, получил на завтрак жаренное яйцо, краюшку черного хлеба с солью и стакан парного молока, прямо с подойника. Набив голодный желудок желанной едой, Аннушка улыбаясь выпорхнула из столовой. Но сердце у Алеши было не на месте, душа терзалась страхом и невеселыми размышлениями. «Подвели Вы меня, госпожа Бестужева, ох подвели! Да надо ж так было попасть… И ни за что, а сошлют, ей богу на каторгу сошлют, слушать не станут!» — и в груди гардемарина сердце ускоряло свой темп, а липкий страх отвратительно щекотал что-то внутри. Корсак решил приглядеть себе лошадь. Как-никак, пешком в дамских туфлях много не нашагаешь, а до Кронштадта еще мама не горюй. Пока Алеша, поглаживая животных, ходил меж лошадьми, во двор заехало две кареты. Спрыгнув с одной из них, кривоватый на лицо, украшенное уродливым шрамом, явно француз — это Алеша определил по одежде и отменному французскому пиджаку — открыл дверь своему господину, и выслушав его приказ пошел в таверну. С козел второй кареты спрыгнул другой человек, окликнув хозяина двора, и попросил того обмыть и накормить коней, забившихся в мыло. Алеша охнул и запахнул лицо плащом — из кареты выкатился сам Котов, явно сопровождаемый пинками от кого-то внутри. Мысли спутались, Алеша неосторожно выскочил, и столкнулся взглядами со штык-юнкером, поросячьи глазки которого заблестели жирным блеском от ярости и ядовитости. Корсак бросился в одну сторону, в другую, мечась и пытаясь найти помощи хоть от кого-нибудь, хоть от сил небесных. И провалился спиной в открытую дверь французской кареты, которая тут же захлопнулась, спасая гардемарина от мести злочастного Котова. Алеша поднялся на локтях и увидел красивое лицо девушки, поглядывающей на него смеющимися глазами. Пышная грудь красавицы заставила Корсака стыдливо закраснеться, резко подняться и сесть напротив, прикрывая лицо капюшоном плаща. — Спасибо, дорогуша. А меня Аннушкой зовут, — пролепетал с отточенной интонацией актер, отмечая еще более раззадоренный смех своей спасительницы. — Анастасия! Любовь моя, можем ехать… Mon étoile, qui est-ce?! * — усатый француз сменил вдохновленную интонацию на недоумевающую. — Эта девушка, шевалье, поедет с нами, — отвернувшись в окно сказала Ягужинская, — Гони! Алеша, как ошпаренная курица, осозновал происходящее в ускоренном темпе. «Анастасия! Дочь Бестужевой, Сашка по ней вздыхает, помню. Ох и несет же меня по стороне бестужевской…» — Я на Богомолье иду, по святым местам, — изображая смущение, сказала Аннушка французу, и, хихикнув, томно отвернулась к окну, — Благодарю! Если бы знал Алешка, что совсем рядом, на сеновале отдыхает Саша Белов, разыскивающий своего друга и, вместе с ним, свою любовь, возможно, на душе его стало бы намного легче, да и последующие обстоятельства шли куда проще. На отдых остановились в монастыре, у тетки Ягужинской. Алеше, скрывшись в выделенных ему покоях, наконец решился снять туфли, с остервением сбросив их с ног, и скинул капюшон, жадно ухватившись за принесенные хлеб и молоко. Дверь скрипнула. Кто-то неловко переминался в проеме, не решаясь войти. — Ну, ну входите же, — раздраженно воскликнул гардемарин. И тут же столкнулся нос к носу с пухлогубой девицей, хлопающей ресницами ему в лицо. — Это Вы? Вы по святым местам идете? — взволнованно прошептала она, распахнув глаза так широко, как только могла. — А тебе что? — он отодвинулся — Я завтра с Вами пойду, — снова придвинулась девица. — Ну вот еще чего! Ты — монашка, вот и живи при монастыре! — еще раз отдалился Алеша, чувствуя нарастающее раздражение. Курносая гостья обошла его и присела с другой стороны лавки, приобняв за плечи. — Меня на постриг готовят. Я здесь… не по своей воле нахожусь, — глядя прямо в глаза гардемарину прошептала она, — Вот я и решилась бежать. Корсак остолбенел. Пресечение свободы личности ему всегда казалось одним из высших угнетений человека. — Вот оно что… Гостья неожиданно отвернулась к стене, и стала молиться, все больше изумляя шокированного Алешу. «Что это с ней? Больная душевная никак. Как стрекоза над озером прыгает!» — Не блаженная ль ты часом? -осторожно спросил он. Девушка обернулась, уставившись на него. Алеша почувствовал закрадывающиеся мурашки на позвоночнике. — Ну и взгляд, — прошептал он, — Такими глазами костер поджечь можно… — Правда? Мне и мать Леонидия говорила: спрячь глаза! — зажмурилась та. Алеша не удержался и прыснул от смеха. — Возьми меня с собой, Богом молю! — Как звать-то тебя? — улыбаясь шепнул Корсак. — А тебе зачем? — она прищурилась, — Софья, а тебя? — Алекс...Аннушка! — поправился Алеша. — Возьмешь меня с собой, Аннушка? — приложила его ладонь к своей щеке Софья, — Мне одной нельзя, я мира не знаю, а сюда мне никак возвращаться нельзя! Алеша прикрыл смеющиеся глаза в знак согласья. Пухлые губы растянулись в счастливой улыбке. — Ох, а ноги-то у тебя какие стертые, натруженные! Корсак вспыхнул, и быстро опустил юбки — Ну отдыхай, я завтра за тобой рано приду. И Алеша остался один, почесывая затылок. Перевернувшаяся на дороге карета, привязанные к сучьям лошади, разведенный костер и скинутые сапоги. Романтика российских дорог во всей ее прелести. Пока Никита с Гаврилой перекликиваясь да ругаясь собирали хворост, Даша сидела на остатке колеса, вылетевшего со своего места, и перебирала найденную ей по краям дороги бруснику. Начался конец июля, ее было совсем мало, но Даша не могла отказать себе в удовольствии любимых ягод, и не угостить домочадцев. Перекинув косу с плеча за спину, девушка разглядывала среди молодых елей барина и Гаврилу. Взъерошенная голова Никиты вынырнула из зарослей леса, но тут же рухнула обратно, ругаясь бранью на латыни, следом показалась и плешь камердинера. — Diabolus stratam viam! ** — Никита Григорьевич, ну как же Вы так? Не зашиблись? — Уйди, Гаврила, я сам! — запнувшись второй раз, Никита ухнул вниз, распластавшись перед маленькой, только показавшейся из земли, сосной. Даша бросилась в ельник, ухватив князя под локоть, и потянула наверх. — Не лезь, Дашка! Сам я справлюсь! — Да как же, справитесь, барин, на ровном месте падаете, убьетесь только. Кто ж Вас и в лес-то пустил. — Что?! Да я с батюшкой все тропинки излазил в бору под Петербургом, иль не помнишь? — Только по тропинкам и лазать Вам, Никита Григорьевич, шагнете мимо — так и в болоте увязнете! Гаврила тяжело кряхтя и охая подобрался ближе. — А ну прекратите перебранку, как дети малые! Барин, поднимайтесь уже, а ты, Дарья, не лепечи на ухо. Пора уже хворост подкидывать, а мы на месте все топчемся. Никита, наконец, справившись со своим телом, поднялся на ноги и зашагал вперед. — Семь загибов на версту! Браниться здесь мудрее будет, чем плакать! Даша осторожно шла сзади. — Зато бежать легче, чем ловить, а, барин? — заскрипел сзади Гаврила. — Скачет кто-то! — Кого черт принес, — недовольно отозвался Никита. — Да что там, все равно мимо. Хоть бы карету помогли поднять, колесо поставить. Вот народ пошел! Оленев наломал веток, отмахиваясь от Гаврилы, пытающегося помочь. Даша развернула дорожное одеяло, достала хлеб, куски сала, две луковицы, соль, запеченую курицу и запечатанный кувшин с квасом. Уставший гардемарин схватил кусок от вкусно пахнущей птицы, и отправил в рот, запивая охлаждающим напитком. Он лег на спину, пережевывая пищу, и вытирая пальцы в платок. — Ох, и хорошо все же! — воскликнул князь гладя в небо. Гаврила одобрительно хмыкнул, присаживаясь на одеяло. — Еще бы. Воздух свежий, птицы поют, рядом, вон, река журчит — красота! Рай для души. Никита закрыл глаза, прислушиваясь к природе вокруг. Вечер выдался тихий. Гаврила тихо посапывал рядом с каретой, накормленные лошади похрапывали на привязи. Юный князь сидел на траве, чуть поодаль, пачкая пальцы в угле. Сочинения сегодня выходили легко, как из-под диктовки. Никита взглянул вниз, где у реки голубоглазая девушка мыла руки и лицо, испачканные в дорожных хлопотах. — Даша, — негромко позвал гардемарин. Девушка не отозвалась. Бурчащая течением вода заглушала голос князя сверху берега. Никита осторожно спустился вниз, оставив бумагу и уголь. — Подаренка! — он приблизился. Девушка обернулась к нему. — Что такое, Никита Григорьевич? Она тепло улыбалась, теребя распустившийся кончик золотой косы мокрыми пальцами. Никите показалось, что вот такой, растрепавшейся, с капельками воды на лице и руках, в простом льняном подпоясаном платье, она выглядела лучше всех накрахмаленных разодетых в шелка и юбки бальных красавиц, что предлагало ему общество. Он молча смотрел на нее, улыбаясь отражению звезд в глазах. Даша вопросительно подняла бровки: — Барин? Никак уснули на месте? Смотрите, водяной утащит да женится. Теплое наваждение отошло. — Ох и ехидная ты, Дашка! Та в ответ лишь рассмеялась. — А что, не боитесь? — Смотри, как бы тебя никто в воду не стянул, — шагнул к ней Никита. — Так я ж на берегу, а Вы в облаках витаете. Быстрее будет схватить. — А у меня комплекция, небось, грузнее твоей будет! Даша шагнула навстречу, щуря хитрые глаза: — А что мне с Вашей комплекции? Никита не выдержал, и подхватив девушку за пояс скинул в воду, хохоча на весь лес. Вынырнув, Даша жадно схватила воздух ртом. — Да сдурели Вы что ли, барин?! — воскликнула она, брызнув князю в лицо водой. Никита, смеясь дальше, вытер лицо рукавом и подошел к краю берега. — Давай, чудище речное, только не топи меня, — сказал он, протягивая руку. Надув губы, Даша отвернулась от князя. — Сама выберусь! — Ну Даша! — воскликнул князь, — Не обижайся, я про чудище пошутил. Даша засмеялась, чуть подрагивая, в воде и повернулась назад, хватаясь за протянутую мужскую ладонь. — А Вы только за это извиниться решили? Никита потянул наверх, подхватывая промокшую до нитки девушку за талию, и поставил на ноги рядом с собой. — Укрощение строптивой крестьянки, не Шекспир, но князь Оленев, — гордо заявил он сквозь смех. — Да тьфу на Вас! Никита снял с себя кафтан, накидывая на плечи Даши. — Продрогла поди вся, Подаренка, — тихо сказал он, глядя на посиневшие губы крепостной. Девушка вспыхнула. — Пойдем, пора уж и спать. Они поднялись на склон, где отдыхал Гаврила. Никита ушел подальше, пока Даша переодевала промокшее платье и вытирала волосы. Вернулся он с горстью свежих красных ягод брусники, высыпав их в ладошки девушки. — Спасибо, барин. — За то что в воду скинул? Не стоит, это я могу всегда, — хмыкнул Никита. Даша фыркнула. — Да нет же, — она указала на аккуратно сложенный кафтан. Никита нахмурился. Взяв его, гардемарин накинул еще теплую ткань на плечи крестьянки, сильнее и теплее укутывая ее. — Ты, Даша, согревайся лучше. Negotium tempus, fun hora***, а ты мне здоровой нужна в этом пути. Да и не только. Та лишь отвела взгляд в сторону, тихо кивнув. Никита провел рукой по влажным локонам. — Ну, спокойной ночи. — Спокойной ночи, барин. Никита прилег рядом с Гаврилой, и долго лежал, не замечая, как уже уснувшая внутри кареты девушка обнимает кафтан своего князя, уткнувшись в него носом и вдыхая его запах, и как улыбается сзади него очень чутко спящий Гаврила, проснувшийся от всплеска воды.