Зажгите свечи в честь любви

Алеша боялся, что на августовской жаре Софья разденется и полезет в воду да еще его позовет купаться. Но опасения были напрасны. Софья даже умывалась в одиночестве. Спрячется за куст, опустит ноги в воду, плещется, расчесывает волосы и поет. Алеша поражался ей с каждым часом пути. Яркая, жаркая, искрящаяся, как пламя, она так же сочетала в себе черты одиночества и недоверия. О себе беглянка рассказывала мало, о своих родных - еще меньше. Гардемарин все же пытался любопытствовать, подходил и с одного боку, и с другого, но вызнать ничего не мог, лишь усугублял ситуацию. Однажды Соня ни с того, ни с сего взорвалась, кинувшись на него с кулаками. Алеша, ошалевший, подбитый больше хлещущей по лицу косой, чем худыми руками девушки, прижал ее к земле, навалившись всем телом. - Отчего ты меня бьешь? - А чего ты вызнаешь все? Не войдешь в доверие, и не мечтай! Знаю я, люди мерзкие, все против тебя обернут! - засверкали слезы в огромных горящих глазах. Корсак обомлел, разглядывая ее лицо. Курносая, кончик-то на носу вон как обгорел, царапина на лбу, подсохшая уже, щеки яблоками горят... - Кто ж тебя так обидел? - тихо спросил гардемарин, - Всякие люди бывают... Смотри, истериками своими только кашу испортила, котелок навернула. А вечером, в дыму костра, Софья горько плакала Алеше в плечо, тысячи раз извиняясь. Корсак только щелкал ее по носу, и продолжал рассказывать о белом мохе, где нога утопает, как в пене, о синих озерах и берегах с сочной травой, о красных гроздьях ежевики и легком, пахучем тумане, в котором виден каждый лучик солнца, и кора на рассвете розовеет, как ее щеки... - Дошли… вот ведь странность какая. — Близость города и долгожданное свидание с теткой привели Софью в самое веселое расположение духа. — Думала, конца не будет нашему пути, а вот ведь дошли... Глаза Алешины не глядели бы на этот город, показавшийся ему таким мерзким, гнусным. Разлука с Софьей подошла незаметно, резко обрубив теплые огоньки внутри. Они сидели на сером валуне у дороги, и она что-то рассказывала ему, быстро, без остановок, треща как сорока под крышей Котова. Но Алеша не слышал. Не хотел слышать. - Я ведь богата, Аннушка! - Не нужны мне твои богатства! - обиженно отвернулся он. Девушка погладила его по плечу, пытаясь загладить неловкость. - Верю я тебе, Аннушка, никого у меня нет больше... Ты не уходи, подожди меня в городе. Я пришлю тебе весточку...или сама приду. Она кинулась ему на шею, шепча про трехдневный уговор, про тетку и еще что-то. Алеша нежно обнимал ее, зарываясь в пух русых волос, звал ее в Кронштадт, метался между признанием своей личности и сохранением тайны. Но Софья ушла. И ему показалось, что ее большие горящие глаза никогда больше не посмотрят на него. Дорога стала лучше, камни ровнее. Лошади, казалось вздохнули с облегчением, стуча уставшими копытами по вымощенному пути. Никита смотрел на проплывающие мимо деревья, редкие дома. Солнце сверкало в зеленой листве, в сочной траве плыл ковер желтой мать-и-мачехи. Никита в карете был один, Даша еще на утре забралась на козлы рядом с Гаврилой, слушая его разговоры о разных лечебных свойствах цветов. Никита слышал смех Даши, когда камердинер, увлекаясь, заваливался на бок, норовя свалиться на дорогу, видел отражение лучей светила во всем, но на душе юного князя было печально. "Ждут ли меня дома, в самом деле... У отца теперь наследник есть. Законный, любимый. Кто я там? Пустышка. Горькое напоминание о бывших и грядущих ошибках..." Печальный трактат выходил из под пера неровной линией букв, подскакивающих на редких кочках. Остановились на привал. Гавриле нужно было размять поясницу, лошадям отдохнуть. - Барин, что нос воротите от солнца? День замечательный, а у Вас тучи в голове! - слегка толкнула его плечом крестьянка. Никита поднял на нее печальный взгляд. А что жаловаться ему. Да и кому. Да и зачем. Он виноват, родился сам байстрюком. Отец нуждался в новой семье, а после женщины, кто не ожидал ребенка. Неужели он живет только для расположения отца? Для титула князя? Куда делась его радость за новорожденного Константина? Никите было тяжело на душе. Он махнул рукой, отворачиваясь. Невежливо с его стороны, он же мужчина. Но Даша поймет. Даша всегда все понимает. Никита сел на траву, оперевшись спиной на колесо кареты. Что же это выходит? Радость отъезда домой омрачилась печалью приезда. Завидно ему, быть может? Нет, это не то. Никита не завидовал. Но что такое щемящее ранило его сердце? Час прошел. Трогаться пока не хотелось. Даша свернула дорожную сумку. Кожаную, старую, потертую. Она помнила эту сумку с детства, Гаврила еще шутил, что Даша могла в нее поместиться. Гардемарин закинул сумку на сиденье. За время пути она значительно полегчала, но честь не позволяла ему оставить груз девушке. Даже крепостной. А что если и крепостной, чем она хуже? Никита часто стал размышлять на эту странную тему. Вот девушки высших сословий, несколько пудов юбок, напудренные плечи. Их красота по истине великолепна, но не для всех. Юный князь видел в них перебор мушек, корсетов, пудры и крахмала, видел их напыщенность, часто скрывающую глупость и спесивость. На мужчин они всегда глядят из под веера томными глазами, а шелк перчаток скрывает кожу женственных запястий... Ну а Даша? Никита кинул еще один взгляд на спорящую с камердинером девушку. Вот она, вся перед ним. Волосы не завиты в замысловатые локоны, не напудрены. В простой косе с выпущенными некоторыми прядями блестели лучи солнца, и от этого они кажутся еще более золотыми. Простое крестьянское платье, льняное, подпоясанное, но разве Никита не замечал, как со временем, с годами, детское тело превратилось в женственную фигуру? От Даши никогда не пахло дорогими духами и туалетными водами, пахло травами, цветами, готовой едой на кухне, пахло утренней росой и дождем. Пахло домом. А руки... Ладони с небольшими мозолями под безымянным пальцем, да на третьем и указательном, так это от работы, Дарья много умеет, иначе ей не позволено. Кожа мягкая, не загрубевшая. Кисти тонкие, пальцы длинные... Да, он знает каждую мелочь на них, но разве это откровенность? Стоят ли женские трудящиеся руки того, чтобы их прятали? А лицо. Без румян, теней, хотя Гаврила ей предлагал всегда. Левая бровь разрезанная небольшим шрамом - стекло взорвалось у камердинера года три назад, ресницы пушистые, нос с едва заметными веснушками. Никита усмехнулся. Нет, не было бы ничего, что делало ее хуже дворянских дев. И что-то снова кольнуло сердце юного князя, защекотало его. Он зарылся рукой в волосы, скрывая глаза и горькую усмешку. Гаврила отдышался от ярого спора. Он указал глазами на барина. Даша пожала плечами, поджимая губы. Она видела. Столько лет вместе, бок о бок, как кровно родные люди. Она могла с полувзгляда понять его настроение, с полуслова угадать мысль. Но что же сейчас творилось в голове у князя, ей было неведомо. Что-то тоскливое, может, философское, но без занудства взрослых годов, нет, юношеский романтизм. Тоска, тоска, раздражающая, но неотвратимая. - Никита Григорьевич! Он приподнял ладонь, скрывающую лицо, и слегка кивнул. - А помните, в детстве, мы с Вами любили на лошадях соревноваться! - похлопала она белую лошадь по крупу. Никита хмыкнул еще раз. - А я помню, помню. Все нервы измотали, дьяволята! - забасил Гаврила, - Ускачут черт знает куда, да еще на какой скорости! Ищи свищи их, по всей Москве или Петербургу. Никита подошел к серому в яблоках коню. Погладил по морде. - А что, Дарена, повторить хочешь? - как бы невзначай спросил он, - Помнится, последнюю победу я тебе отдал... Печаль внутри пошатнулась, негодуя. Она только завладела душой гардемарина, раскинула свои владения. Но соперничество начало пробираться к ней в соседство. - Отдали? Да мы с Бурей обогнали и оставили Вас позади! Никита прищурился. - Гаврила, а ну помоги мне. Четверть часа не прошло, как лошади были отстегнуты. Даша переодела платье на потертые штаны с белоснежной рубашкой - узнал бы кто из дворовых о таких неприличиях, Дарью выпороли двадцать пять розг, но Никита лично отдал ей эти вещи для таких поводов. Они были босыми, да и обувь не требовалась - седел решили не доставать. Гаврила причитал, придерживая Бурю для Даши. Никита вскочил на своего коня. - Догоняй, Дашка, только в крапиву не свались! - ударил он голыми пятками по бокам животного. Даша ловко вскочила следом, и понеслась, держась за шею и начало гривы Бури. Никита знал, почему никто не сравнится с Дашей. Ни одной дворянской девушке не было позволено делать того, что делала она. И в этом была ее та самая женская недосягаемость - она была себялюбящей больше, чем правила и уважение. Они неслись по широкой дороге, поворачивали назад, неслись дальше, сворачивали в поле, прыгали через поваленые деревья. Растрепавшаяся коса золотым шлейфом летела следом за ее обладательницей, запыхавшейся от крепкой хватки. Езда без седел куда сложнее, чем может казаться. Они скакали бок о бок, счастливо улыбаясь друг другу, летелели вдоль неба, навстречу горизонту. Они чувствовали ветер в гривах довольных лошадей, размявшихся после долгого пути в одной упряжке. Никита чувствовал, как этот теплый, свистящий в ушах ветер, проносил сквозь все его тело свою беззаботность, и гардемарину уже не хотелось думать ни о встрече с отцом, ни о наследнике, ни о чем. Был ветер, были лошади, была Даша. Саша Белов без устали и остановок думал об Анастасии Ягужинской. Да, он приехал в Петербург, да, Лядащев стал его покровителем. Алешка в бегах, от Алешки ни слуху, Никита не приехал, задерживается, да, да, да! Он знал это все, он чувствовал эти укоры совести. Но судьба прекрасной Анастасии... О, как громко стучало сердце гардемарина, как пылал он страстью, стоило лишь вспомнить ее красоту, ее плечи, ее говор. Любовь Александра Белова, возможно, была самой чистой любовью, принадлежавшей Ягужинской. Ему не нужен был ее статус, богатство, нет. Даже неземная красота Анастасии была лишь предметом восхищения. Саша жил мыслью найти девушку, помочь ей. Жил, чтобы осчастливить эти полные тоски глаза. Он искал. Он любил. Стоит ли описывать его эмоции, там, в доме, спрятанном в лесу. Бергер был занят битвой с Брильи, а Саша сидел, обняв напуганную девушку, по существу своему прижавшуюся к нему, в поиске защиты. Он впервые прочувствовал ее запах. Прекрасно забранные волосы касались его губ, прекрасные плечи подрагивали от волнения, прекрасна была она вся. Она оттолкнула его, из гордости конечно, но не ушла. - Вы и не узнали меня, Анастасия Павловна? - улыбался он. Нахмуренные бровки разошлись, недоуменно глядя на него. - Нет... - виновато говорила она, - Но твой силуэт мне кажется знакомым... **** Кто дал этот крест тебе? — спросил Лядащев вдруг резко. — Не будем об этом говорить. — Да я и сам догадываюсь. Дочка грехи замаливает. Сама хвостом вильнула и, как щука, в глубину. — Лядащев, не говорите о ней так! Как вам не стыдно? — губы у Саши задрожали. — Стыдно? А то, что девица Ягужинская жизнью твоей играет, это ты понимаешь? Стыдно! Я не сплю какую ночь… Я обалдел от человеческой подлости и глупости! Саша повзрослел, Василий Федорович видел это. Складка меж бровей залегла, губы искусаны все. "Дался дураку этот крест!" Саша стоял на своем. Он не отступит. Он поможет Анастасии тем, чем только возможно, даже если это будет стоить ему жизни. Гардемарин вышел на вымощенную камнем улицу. На небе появилась алая полоска заката, отразившись в стеклах домов. Все вокруг спешило, как это всегда бывало в Петербурге, но глазу и душе было заметно замедление, вечерняя тягота. Саша почувствовал ветер, теплой мягкой ладонью погладившего его по кудрям. Мысли его летели вместе с этим ветром, далеко, к прекрасной юной девушке с тяжелой судьбой и, казалось, каменным, неподступным сердцем. Он не помнил, как рыдала и кричала Анастасия, проклиная Де Брильи за "смерть" Белова, да и не мог помнить, так как находился на то время в беспамятовстве. Помнил только окрик, который казался ему давним сном или яркой мечтой: "Сашенька!.." - Подай чистого картона, Гаврила! -Нету больше картона, барин. На Ваши художества денег не напасешься! - ворчал камердинер, вытряхивая чистую рубаху князя. Никита встал расправляя плечи. Сильные руки он раскинул в стороны, грея крепкое тело на вечернем солнце. - Тебя, Гаврила, жадность сгубит! Даша, ну ты хоть сжалься над моей душой! Девушка со смущенно отведенным взглядом сидела на пороге кареты, расчесывая золотые пряди волос. Она фыркнула. - Иконописцы годами картину пишут, а Вы тяп-ляп да и готово! Угля извели - зиму протопить можно... Никита оперся локтем на карету над ее головой. - У алхимика ты бережливости научилась, или опять мне противоречить из вредности хочешь? - усмехнулся гардемарин. Даша раскраснелась, пряча глаза и лицо за волосами. - Считайте, что из вредности! Князь рассмеялся. Поддавшись внезапному порыву, он отвел прядь волос от лица девушки, пряча ее за ухо. - О таких глазах поэмы сочиняют, а ты их от солнца прячешь. Смотри, Гаврила, как лучи отражаются, точно в озере! Гаврила продолжал что-то скрипеть на латыни. - Никита Григорьевич! Это не ваш ли беглый друг на берегу прыгает? - привстал на цыпочки Гаврила. - Алешка! Барин, смотрите, это же он! - закричала Даша, чуть не столкнув камердинера в реку, - Живой, боже мой, живой ведь, Никита Григорьевич! Никита счастливо и широко улыбался, уже вылетая из кареты навстречу другу. Они столкнулись в объятьях, повалились на берег и катались, брызгаясь теплой речной водой и загребая сапогами песок. - Ты как здесь? - А ты как? - А я вот... - Так и я так же! И снова смех. Даша сбежала по холму кидаясь в распахнутые объятья Корсака. - Дарена, и тебя с собой забрали! Вот дела! - Алеша, как же ты? - Нашел я в дороге не только горе, друзья. Софья, иди, не бойся, горлица моя! Большеглазая девушка несмело приблизилась, от волнения теребя платье. Никита учтиво поклонился: - Князь Оленев. Для друзей просто Никита, -подмигнул он смущенной девушке. - Софья... - Это Даша, крепостная моя. Девушки встретились глазами. Софья окунулась в обнимающие ее руки оказавшейся совсем невысокой Даши, чувствуя, что обрела наконец семью и невероятную жизненную поддержку. Она крепко прижала к себе крестьянку и они долго так стояли, пока, наконец, не отпустили друг друга, рассматривая подробнее. - Ох и глазищи, как две луны! Неудивительно, что Алеша забрал себе такую звездочку, - подмигнула Даша. Софья покраснела и рассмеялась. - Легок на помине. И опять к обеду! Ну, Корсак, ну Алексей! - всплеснул руками алхимик. ***** Ехать решили вместе. Девушки разговорились, рассказывая друг другу обо всем, что волновало их девичьи души, смеясь и радуясь новому товарищу. Алеша с Никитой все твердили о бумагах Бестужева. - Никита, смотри, как отца увидишь, передай сразу, слышишь? Сразу передай! - Не могу я, Алешка! У отца сын новорожденный, а я ему с порога по-твоему о бумажках каких-то?! - Это не просто бумажки, это бумаги государственной ценности! Как ты не понимаешь! Тут судьба России на кону! - Что ж мне, ты предлагаешь, совсем загнать отца?! - поднял тон Никита, - Это ты, видимо, не понимаешь ничего! - Не до семейных ценностей сейчас, всевышний князь! - прикрикнул и Корсак. - Алешенька, что ты, успокойся! Не время будет Никите, и вправду! - Софья погладила любимого по плечу. - В самом деле, раскричались, как петухи на зорьке, - с укором посмотрела на обоих гардемаринов Даша, - Бумаги мы возьмем, за это не переживай. Но момент, когда их отдать, барин сам подберет. Добро? Никиту кольнула совесть. - Извини, друг. Устал я с дороги, - хлопнул он по плечу Алексея. - И ты, Никита, и ты. После этого ехали, тихо и редко переговариваясь. Каждому думалось свое. Алеша думал о Софье. Разумеется, бумаги он хотел быстрее доставить не только лишь из обещания Ягужинской. Спасение возлюбленной было в них, в эти чертовых документах. Как его собственное спасение от Сибири. Софья думала о людях вокруг нее. Как быстро она смогла открыть все свои секреты голубоглазой крестьянке, как легко доверилась молодому князю. Столько лет одиночества, загнанной, как зверю, ей было все это странно, и радостно, и волнительно одновременно. Никита думал об отце. Как он примет, как в доме его ждут. Его младший брат, как он проявит себя в их отношениях. И эти бумаги... Ох права была Даша, сотню раз права, когда говорила о мучениях, что принесет Ягужинская. Только достались они не только Сашке. Где-то он сейчас... Даша тоже думала. Ей было неимоверно страшно возвращаться в петербургское поместье. С детства там были люди, которые ее не принимали. Гаврила, да кухарка, да некоторые из старших крепостных были с ней добры. Другие же не могли принять факта, что их барин, князь Григорий Оленев, подобрал оборванного ребенка в чаще. Слухов было, как языков. И что чумкой она больная, и несчастье несет, и заслана завистником или Тайными розысками и многое-многое. Дружбе ее с Никитой не был рад и сам Григорий Ильич, но молчал, думая, что пройдет, успокоится. Тяжко было ребенком, тяжелее выросшей. Где видано - уехать с двумя мужчинами одной в поместье, уехать с юным князем! Сердце девушки глухо отдавало в ушах, ей было страшно. *** Алешу с Софьей сразу ссадили на другую карету, заплатив круглую сумму. Они отправились в деревню, к матери Корсака. Вскоре, показались высокие крыши знакомого до боли поместья. В нос ударил запах пирогов и квашенной капусты с кухни. Вокруг забегали. - С приездом, батюшка князь! Уже заждались Вас, - с поклоном в землю вышел дворецкий Лука. - Все ли в добром здравии? - улыбнулся ему Никита, счастливо светясь. Лука ничего не ответил, коротко кивнув подающей сзади вещи Дарье. - Что-то тихо, Гаврила Ефимович... Не по себе мне, чую, недоброе случилось. - Ох, Подаренка, пусть не оправдаются твои предчувствия, не до этого сейчас нашему барину... Куда, куда бросаешь! Там стекло! Аккуратнее, бесовы души! - командовал камердинер. - Ба, кто ж приехал! Как чувствуешь себя, сиротная душа? Как добрались, как дорога, как жилось тебе с барином под одной крышей? - едко кинула худая крестьянка с искривленной спиной, служащая помощницей прачки. - Здравствуй, Лилия Дмитриевна. Спасибо, дорога хорошая, не считая леса, - не глядя на нее тихо ответила Даша. Она передала Тишке - совсем мальчику - небольшой ящик. - Это не мне, это барину унеси. Книги его. - Что ж ты не смотришь на меня, Дашенька? Совесть грызет, дитятко? Девушка подняла голубые глаза на нее, впившись взглядом в потускневшие и блеклые от времени карие глаза. Поединок длился недолго, молодость и упрямство победило озлобленность Лилии Дмитриевны. - У, змея... Выжечь тебе их надо было, пока еще молоко на губах не обсохло... - Лука, - раздался недалеко голос Никиты, - Где же батюшка, почему он меня не встречает? - Уехал по делам, барин. - А Надежда Даниловна? Лука строго посмотрел на Никиту и сказал торжественно: — Их сиятельства князь с княгиней сменили место жительства и обретаются теперь в новом дому на Невской першпективе. Мне велено передать, что дом этот — ваша собственность. Никита пораженно похлопал густыми ресницами. - Вот как... - только и смог вымолвить он. - Прошу на ужин, князь. Пока Никита обедал, Гаврила рядом мило беседовал на повышенных тонах с дворецким. Непонятны и невежественны казались Луке действия алхимика к барину, не по уставу, дикарскими. Отвратительным было двуличие взрослого поколения крепостных по отношению к своей воспитаннице Гавриле, что при Никите строили дружбу, а за его ведомостью готовы были убить Дарену. - Барин, письмо от их сиятельства! - вбежала в зал Даша, протягивая конверт Никите. Никита сидел с протянутым бокалом в руке, а Лука стоял рядом и тонкой струйкой наливал в этот бокал токайское, но это не помешало старому слуге вырвать из рук девушки письмо: - Так ли подают? Он поставил бутылку на стол, распечатал конверт, положил письмо на поднос и протянул с поклоном. Никита рассмеялся, одним глотком ополовинил бокал, ободряюще подмигнул Даше и начал читать. По мере чтения брови его сдвигались ближе к переносице, а улыбка таяла на глазах. Он поднял глаза на дворецкого: - О каких же таких роковых событиях повествует мне батюшка? - тихо, но твердо, с ноткой угрозы спросил юный князь. У Даши щелкнуло сердце, Гаврила затаил дыхание. Не уж то не обмануло предчувствие Дашу... Лука откашлялся, отведя глаза от распаленного взгляда Никиты. - Прошу прощения, Никита Григорьевич, что не уведомил сразу. Язык не повернулся убить вашу радость. Беда у нас… Братец ваш, Константин Григорьевич, десять дней назад скончаться изволили. Тонкое стекло бокала с хрустом лопнуло в крепких пальцах гардемарина. Вино, перемешиваясь с кровью потекло по запястью Никиты, невидящим взглядом смотрящего на свою руку. Даша вскрикнула, бросившись к нему. - Никита Григорьевич, как же Вы так! - она с необычайной ловкостью вытащила осколки тонкими пальцами. Достав платок из кармана, Гаврила протянул его девушке. Она быстро перевязала впервые в жизни похолодевшую ладонь Никиты, капая слезами на ткань. - Mors omnibus communis*... Омнибус коммунис, голубчик... Аккуратнее нужно быть, - тихо промолвил камердинер. Никиту тряхнуло. Бледное лицо его не выражало эмоций. Он поднялся с места, взяв со стола чистую бархатную салфетку. - Подаренка, ты прости, это я от чувств. Перепачкалась вся в крови, вот, возьми... Он подал ей салфетку, в которую впились до побеления пальцы крестьянки. Никита провел большим пальцем по щеке Даши, вытирая мокрые дорожки. Лука аккуратно собирал с полу осколки бокала.