Зажгите свечи в честь любви

Ночь была тяжелой. Никита лежал, устремив глаза в потолок. Уставший от дороги, тугих мыслей и страшных новостей, он молил о забытии, потирая кончики пальцев. Глупая привычка. Где он только подцепил ее? Молитва явно не дошла до Божьих писарей, князь сел на кровати. Двух месяцев не прошло с рождения маленькой, чистой, нетронутой души. Отец, верно, убит горем. А Надежда Даниловна? Бедная женщина. Девять месяцев носить дитя под сердцем, оберегать его, защищать своим телом и так быстро потерять. Никита подошел к окну, запустив руку во взлохмаченные волосы. «А ведь я даже не успел увидеть его. Интересно, каков он был… На отца может похож, а может на Надежду Даниловну» — закатав рукава рубашки Никита оперся о подоконник. Из тонких щелей пробивался холодный воздух приближающейся осени. Надо сказать Гавриле, зимой-то плохо будет. Или Луке… Да, Луке лучше будет, он тут всем заведует. Никите представлялся смеющийся младенец с такими же большими, зелеными глазами, как у него самого. Может они были и другого цвета, и другого размера, но гардемарин отчетливо видел именно такой образ сводного брата. Никита поднял глаза в небо. Среди туч ни единой звезды. Дождь будет. Стащив с кровати одеяло, Оленев завернулся в него, как бабочка в куколку, и уселся на окно. Хорошо тут думалось. Он заметил фигуру, будто ищущую что-то на территории поместья. Никита нахмурился. Ночь поздняя, дождь начал покапывать. Кого черт за ногу укусил? Пожилая кухарка, полная, но красивая женщина, дочистила большую сковородку и вытерла проступивший пот со лба. В дверь кухни тихо постучали, и она поспешила снять крючок. — Дашенька, что ты, ночь глубокая на дворе! Ох, посмотри-тко, промокла вся, продрогла, а ну к печи марш! Даша присела на лавку рядом с жарко натопленной печкой: — Спасибо, Наталья Владимировна, спасибо. Закройте дверь, прошу Вас… — Сейчас, милая, сейчас. Кухарка достала с полки увесистый железный ключ и заперла дубовую дверь. — — Дарьюшка, откуда ж ты принеслася? — Лилия Дмитриевна отправила собирать росу вечернюю. Говорит, заговоры девушки решили проводить… — Посмотри, дрожит вся. А ну, жди, заварю я тебе липового чаю да меда принесу. Лилия Дмитриевна отправила. Какие заговоры, птица моя златокрылая, какие заговоры? Душа ты наивная, Дарьюшка, неужто не понимаешь, что она нарочно изгаляется? — всплеснула руками Наталья Владимировна. Тяжело, но бойко, она поспешила к дальнему комоду, где хранила «живые» — так она их называла — сладости: мед, варения малиновые, клубничные, земляничные, мятную крошку для прянностей и много другого. Захватила кухарка и свой вязаный платок. Большая деревянная ложка легонько стукнула Дашу по лбу, отчего та пискнула, потирая ушибленное место. — Так ведь слово не скажешь ей, все Луке доложит. А тот в шею выпроводит, куда мне потом? Горячий чай из свежезаваренного самовара обжигал пальцы девушки, игриво покалывая иголочками подушечки. Мед Даша не любила с детства да делать нечего, от строгих глаз старой кухарки не скроешься. — Ешь, ешь, жулье! Вижу я, как косишься. Ох уж эта скелетная, ох и выведет она меня. Зашибу черпаком, ей богу зашибу! — уперев руки в бока, отдувалась Наталья Владимировна, — В ночь, в непогоду, молодую деваху, да на улицу! А ты, глупое создание, набрала б ты ей воды из черпака да отдала! Даша хмыкнула. Худая Лилия Дмитриевна действительно была скелетной для кухарки, три раза поместившей бы ее в себе. — Поставила Кузьму. Поди, говорит, посмотри, как собирает, да если что доложи мне немедля. Пятнадцать копеек дала за то. — Это твои уши лисьи так подслушали, — хитро прищурилась женщина, — Не стала бы ты такое сношение терпеть, знаю я тебя, дьяволицу, прости, Господи Всевышний, за грубость. Ушла бы, нашла себе другого барина, кто сейчас молодую крестьянку не захочет. А не в поместье, так в монастырь бы… Знаю, все знаю, чьи глаза тебя держут, чьи руки не отпускают. Уши крестьянки вспыхнули. Она опустила глаза. — Ох, матушка, ох заметила… — прошептала Даша. — — Что глаза прячешь, голуба? А я еще с позапрошлого Рождества заметила. Думалося мне, что детское оно, легкое. А оно, гляди-тко, девятнадцатый год девоньке. Ну, думаю, засел в сердце. Ох, дитятко ты мое неразумное… Разве ж счастье ты выбрала, молчаливое страданье свое? Все ведь знаешь, все понимаешь. Что ты, милая! С пушистых ресниц соскользнула слеза, упав крупной каплей на льняном платье. За ней вторая, третья. Женщина прижала голову своей воспитанницы к пышной груди, поглаживая золотую макушку. — Ну будет, будет, Дашенька. Разве ж прикажет кто душе? Даша тихо всхлипнула, сминая передник кухарки. Та приложилась губами к ее голове, запечатлев теплый материнский поцелуй. Она присела рядом с ней, положив руку на щеку крестьянки. — Полюбила, значит? Даша кивнула, теребя кончик косы. — А он? Даша лишь повела плечом. — Что Вы, Наталья Владимировна. Он князь, ему не положено. Я рада быть ему другом, счастлива до безумия. Но это пока. Как выберет Григорий Ильич подходящую девушку барину, уйду я. Не смейтесь, Наталья Владимировна, ей богу, уйду. Не смогу видеть, ощущать рядом не смогу. Да и нужна ли я буду уже тогда? Кухарка ласково потрепала ее по мокрой щеке. — Чему бывать, того нам не знать, Даренка. Что там будет, этого нам не увидеть с тобой. Да и отпустит ли тебя юный князь от себя? Знаешь ведь ты его, лучше меня знаешь, хоть и выросли оба на моих глазах. Всю Россию-матушку обойдет, все монастыри осмотрит, в каждую землянку заглянет, а найдет. Лучинка треснула в последний раз и потухла. Кухня погрузилась в полутьму. — Спать пора, девонька. Не горюй, дело бабье. Пойдем, я тебя провожу. — Можно мне здесь, Наталья Владимировна? Спокойнее мне тут. — Ну, как знаешь. Все на своих местах, что понадобится — найдешь. Да не суй платок-то ты, глупая голова, оставь, ночи сейчас холодные пойдут. Спи спокойно, златовласка, — женщина поцеловала Дашу в лоб, и вышла через заднюю дверь, которую тоже заперла на ключ. Она перекрестилась. — Боже, помоги бедной страдалице. Отведи от нее, боже, слышишь, отведи зло, натерпелося дитя за жизнь свою. Ох, Даша, голуба ненаглядная моя. Росла сухой веткой, а расцвела вишней розовоцветной. А барин наш, Никита Григорьевич, давно ли мальчишечкой бегал. Куда же время-то летит… **** Никита недовольно разлепил глаза, от чьей-то руки, трясущей его плечо. — Пора просыпаться, Никита Григорьевич. Уж семь часов, а вы все спите. — Ты что, Лука, сдурел на старости лет? Рань несусветная! Лука хмыкнул. — Вы, барин, в этом поместье не просто наследник. Вы —хозяин. Делами заниматься нужно. Поднимайтесь, ванна уже готова. Вас проводят. Никита готов был взвыть. Зацепившись за краешек воспитания князя, он кивнул и отправил Луку за дверь. Он медленно поднялся, похрустев затекшей спиной. Не успел он и шагу ступить, как к нему ворвались два лакея. — Одеваться прикажете, барин? У Никиты задергалась бровь. — Идите вон, сумею сам. — — Не положено, Никита Григорьевич… — Вон я сказал! — повысил голос он в ответ. За дверью Никиту ждала девушка лет восемнадцати со стопкой одежды. Она присела в небольшом реверансе перед юным князем. — Ты чего здесь? — Я Вас в ванную комнату провожу. Никита закатил глаза. — Что ж я, потеряюсь в родном доме? Девушка не ответила. Гардемарин нервно дернул плечом. — Ну пойдем, раз пришла. Зовут-то как? Крестьянка выпрямилась, улыбнулась, показывая небольшую щербинку между зубами: — Катерина. Ванная была вымыта, однако на зеркале оставались пятна от пальцев и мыльных приборов. — А кто прибирался? — Я, барин, — смущенно улыбнулась девушка, покручивая локон челки вокруг пальца. — Ты молодец, только на зеркале разводы с пятнами остались. Спроси у Дарьи, она умеет управляться со всеми стеклами. Томный взгляд пропал, локон упал на лицо. Никита отметил про себя похолодевшие глаза Катерины и натянутость улыбки. — Как скажете, барин. — Ступай, Катя. Спасибо. Девушка присела и выскочила из ванной. Никита вздохнул. Он не из зла ведь. Гардемарин уже стянул с себя рубаху, когда заметил, что ни мыла, ни каких-либо других предметов не было, кроме налитой горячей воды с пеной. Он вышел за дверь. Никита с облегчением заметил Гаврилу, по воле фортуны, или из других побуждений, шаркающего рядом. — Гаврила! Слава Богу. Подойди, прошу тебя. Камердинер удивленно поспешил к своему князю. — Барин, что Вы тут? — Отправили меня мыться, не выдали ничего, кроме белья и пены. Принеси, молю, ключ и все остальное. Боюсь, Лука и для этого дела мне подошлет кого-нибудь… Гаврила басисто расхохотался, отчего Никита покраснел. — Спешу, барин, спешу. Обороняйтесь сами пока. Эти несколько минут, как алхимик ушел, показались гардемарину вечностью. Он расхаживал в ванной, меряя углы шагами, готовый послать любого прочь. Наконец в дверь знакомо постучали. — Никита Григорьевич, меня Гаврила Ефимович послал, сказал, пошустрее него буду. Вот, принесла Вам корзину, тут все сложено, полотенце и… ой! Даша поспешно отвернулась, протягивая подрагивающими руками корзинку. — Ох, спасибо, Подаренка, ты спасла меня! А ключ-то дал Гаврила? — Идите, барин. Нехорошо будет, если нас так застанут за разговором. Только сейчас Никита вспомнил о снятой рубахе и растрепанных после сна волосах, и вспыхнул сам. — Ага… Спасибо в общем. Дверь захлопнулась, Даша убежала вниз. **** Вытирая волосы полотенцем, Никита спустился в столовую. Стол накрывали Наталья и Даша. Даша ловко бегала рядом с наставницей держа в обеих руках подносы. Еще несколько девушек занимались шторами, шнуруя их вокруг окон. При виде юного князя, они вежливо, поклонились ему и, получив кивок в ответ, захихикав вернулись к своим делам. — Что это они? — положив полотенце на плечи, спросил Никита у кухарки. Та в ответ усмехнулась. — Выросли Вы, Никита Григорьевич. Похорошели, сил мужских набралися. Загляденье, а не мужчина, — подмигнула она ему, шлепнув по руке, — Не троньте с подноса! У, неслух! Никита рассмеялся в ответ на грозящую пальцем Наталью. Даша подбежала по сигналу, поднося нужные блюда. — Вы что так рано, Никита Григорьевич? — не смотря на князя спросила она, — Обычно до обеда, как Чернохвост… Чернохвостом звали толстого черно-белого дворового кота. Он поселился здесь совсем котенком, и стал общим любимцем, а от того обнаглел, разжирел, стал спать на столах. Гардемарин дернул золотую косу. — Подняли меня. Сам не рад. Кончик мягких прядей остался в ладони — Даша стояла на месте. Никита неосознанно погладил его пальцами. — Садитесь уже, Никита Григорьевич! Остынет все, — встала за ним Наталья Владимировна. Уперев руки в бока, женщина скрыла полным телом эту небольшую нежность от вошедших Луки и Лилии Дмитриевны, что заметила Даша, и благодарно кивнула ей. Кухарка лишь подмигнула, сделав пометку в своей голове о не таком уж и простом отношении князя к крепостной. — Дарья, подойди, — окликнул Лука. Даша поспешила к нему. Он придирчиво оглядел ее сверху вниз, покрутил за плечи. — Переодеть. Женщины рядом с ним подхватили крестьянку под локти и быстро увели. **** За завтраком, Никита выслушал большую лекцию дворецкого о прошениях и письмах к старшему князю Оленеву, а также о денежных распоряжениях и приглашениях на обеды. Он скучающе глядел куда-то сквозь Луку, крутил в пальцах бокал старого французского вина. Бумаги Бестужевские все еще в сумке у Даши хранятся. Не дай бог найдут. Сегодня же заберу. Гавриле отдать надо. К нему никто в кабинет не сунется, боятся… — Так лучше. Спасибо, девушки. Никита вопросительно посмотрел в ту сторону, куда говорил Лука. Сердце гардемарина как-то странно замерло, пропустило удар и заплясало. Дашу одели в нежно-голубое платье, под цвет ее глаз. Оно открывало тонкие плечи с изящными ключицами, сходилось белой шнуровкой на груди. Руки закрывали плотно облегающие рукава, без корсета тонкая талия украшалась тонким пояском. Волосы заплели в корзинку, воткнув шпильку с белой розой. Упрямая Даша смогла все же выпустить передние пряди, что украшало ее прелестное личико. Никита заметил хитро глядящие глаза Лилии Дмитриевны, залпом выпил бокал и отвел взгляд в первую попавшуюся бумажку, понимая, что все это неспроста. — Не дала косметики нанести, извольте так работу принимать, — залепетала одна из переодевающих. Наталья Владимировна хохотнула. — Ой Дарья, ой, лиса! И тут от себя отвадила! А как хороша, посмотри-тко, Гаврила. Что ж ты замолчал, пень старый, аль не видишь, какова наша воспитанница? Гаврила звучно высморкался в платок. — Выросла, душа моя… Даша рассмеялась чувствительному алхимику. — Неудобно мне в этом, Лука. Работать же еще, куда это все? Можно я обратно оденусь? — Неприлично, — отрезал дворецкий, — Время завтрака кончается, барин. Прошу Вас, через десять минут в гостином зале. Он повернулся на пятках и вышел. За ним последовала худая Лилия: — Посмотрим, какова красота, — прошипела она в лицо Даше. Та лишь смогла похлопать глазами. Взгляд ее потускнел. Холодного плеча коснулась горячая ладонь. — Не думал, что тебе так пойдут платья, Подаренка, — шепнул Никита ей на ухо. Мокрые волосы оставили приятный след на щеке и шее крепостной.