Зажгите свечи в честь любви

Надежда Даниловна приняла Никиту в своей спальне. Она исхудала, побледнела и даже немного постарела, как показалось Никите, с их последней встречи. Однако, черные как смоль волосы все так же спускались кудрями из-под чепца ей на лицо, а родинка над верхней губой все так же придавала женщине осуждающий вид. Надежда Даниловна была больна — она очень тяжело переносила смерть сына. Никита учтиво склонил голову при входе в покои и замер. — Никита, мальчик мой! — она протянула руки. Одеяло соскользнуло на пол, Никита бросился поднимать его, и сразу головой его овладели мягкие ладони, нежно погладили волосы, шею. — Ой, ой! — причитала она, с восторгом глядя на смущенного юношу. Ей показалось, что сын ее не лежит на кладбище, что он жив и успел за десять дней вырасти и возмужать, чтобы явиться к ней в новом обличье. — Какой ты красивый, — шептала она отвлеченно, — а мне сказали, что ты умер… Как глупо, господи… Юный князь не шевелился, глядя в одну точку на кровати мачехи. Он боялся спугнуть ее, как наваждение после сна. Подобной нежности Надежда Даниловна никогда не проявляла, но Никита понимал, какова горечь и боль ее утраты. Он вызвался сопровождать мачеху на кладбище. **** — Дарья! Подай ленту. В руках служанки в ту же секунду оказалась поднесенная лента. — Дашка! Игольницу, живо! Игольница в миг у просительницы. — Помоги мне спуститься! Ну же, пошевеливайся! Шелестя неудобными юбками, Даша помогла спуститься с лестницы. Про себя крестьянка ругалась всеми возможными бранными словами, о которых девушке не подобалось даже думать. — Дарьюшка, помоги старому… Ни черта не вижу, коробки эти дрянные… — Бегу, дед Митяй, бегу! Старый слеповатый уже от времени кузнец Митяй дрожащими руками вручил девушке подкову с полувытащенным гвоздем. — Ты, Дарена, только подцепи его мне, слышь? Дерну-то я сам, я попасть не могу. — Дед Митяй, что это у Вас руки совсем пляшут? Неужто запили на старости лет? В бороде засмеялось что-то хриплым, щелкающим смехом. — Полноте, язва, желудок марать! Плох совсем я стал, стар стал… Болят мои руки, Дарьюшка, молот уже давно не держут. Взял учеников — смеху грех. Одному жеребенок ногой зубы вышиб, второму пальцы отдавили на ступне правой. Один Ванюшка у меня, надежда моя, и то его Лилия спровадила куды. Ох, стервозная баба… Даша покачала головой: — Нужны Вам руки-то еще, дед Митяй. Вы меня сегодня подождите в обеде. Гаврила Ефимович мне много настоев показал, много болезней описал. Разотрем Вам руки — крепче прежнего будут, — она погладила старика по мягкой, шершавой ладони с небольшими морщинками. Кузнец прослезился. — — Ну, Дарена-Подарена… Посмотри на себя, выросла ромашкой голубоглазой в поле. Спасибо, дитятко, спасибо. Приду я. Дед Митяй в ответ погладил Дашу по руке и пошел прихрамывая в кузницу. Девушка направилась в отведенную ей комнатку. Это была общая комната для нее и еще троих девиц помладше. Самая старшая из них Танюшка в свои тринадцать лет уже успела проводить отца и бабушку в мир иной, а матери не знавала никогда. Олеся на два года младше. Ее привела любовница отца, сказав, что здесь научат всему, что должна уметь барышня. Князь Григорий Ильич Оленев взял из жалости брошенного ребенка. А Полечка была всего шести лет отроду. Ее князь выкупил у жестокого человека по жалостливой просьбе княгини Надежды Даниловны. Так, три ребенка, не знающих материнской любви, привыкли к взрослой Даше, а она в свою очередь заботилась о них, как старшая сестра. Выслушивала мысли любознательной Олеси, хранила секреты тихой и всегда влюбленной Тани, перешивала игрушки и одежду непоседе Полечке. Однако в свои проблемы, как все, кто считает себя взрослым человеком, старалась не посвящать. Вот и сейчас выдался удобный момент, когда все девицы отсутствовали, и в комнате никого не было. Даша закрыла дверь, подбежала к кровати. Присев в куче юбок, крестьянка отогнула край небольшого вязаного ею коврика и подняла половицу. Бестужевские бумаги были на месте, она пересчитала их. Ровно двадцать семь листов чужой жизни, чужих тайн. «Передать надо Никите Григорьевичу. Где же Саша затерялся? Не пропал ли… Не дай бог. Да и Алеша запаздывает. Давно надо было вместе собраться.» Невеселые мысли копошились в хорошенькой голове. За дверью скрипнуло. Сердце Даши замерло, страх окутал тело. Стараясь как можно меньше шевелиться, она спрятала бумаги в лиф платья и убрала половицу на место. — Тьфу ты, простофиля… Где потеряла? Ох, говорила я, неудобно это все мне, непривычно! Ждать ругани теперь от Луки… -нарочно громко сказала она, шарясь руками по ковру. От двери поспешно отбежали. Даша облегченно вздохнула, поправляя шнуровку. В таком случае, унести нужно бумаги Гавриле сразу же. К нему-то в лабораторию не сунутся. Она вышла из комнаты, изображая, что поправляет прическу. За углом крестьянка столкнулась с запыхавшейся Катериной. — Ты чего тут дышишь так тяжело? Красная вся, жар у тебя что ли? Катерина заморгала бегающими глазами. — А я… Так. Пробежаться захотелось. Ноги затекли, мы стирали с Лилией Дмитриевной. Да, вот. Стирали. Даша прищурилась. — Ну побеги дальше. Как бы синяк тебе кто под глазом дверной ручкой не засадил, пока бегаешь, — тихо сказала она, поймав напуганный взгляд. Катерина залилась краской, обиженно нахмурилась и оттолкнула Дашу плечом, убегая вперед. Даша хмыкнула. Камердинер расписывал препараты по коробкам. — Menta, urtica, essential olea*… Все перепутали, черти, всем бы руки оторвал… Дверь в лабораторию всегда была заперта на крючок. Гаврила разговаривал так, не открываясь. Однако двум людям из всех жителей поместья открывалось всегда. Даша тихо постучала три раза и два громко — так условились. Гаврила поспешил открывать. — Проходи, проходи, Подаренка. Я тут с самого утра, как шмель на поле… Все, понимаешь, травы мне спутали переносчики! Confusio in cogitationibus — tribulatio in negotio! ** — Конфусио, конфусио, Гаврила Ефимович. Вот, спрячьте, прошу Вас, — девушка протянула бумаги, — У меня их опасно держать, да и слежку установили. Не знаю, чего хотят… — Эхе-хе, Даша… Боюсь, ничего доброго не светит тебе. Подслушал я разговор недавний… Лишняя, говорят, ты в поместье. Мол, выслать в Москву, да и концы в воду. Даша неотрывно смотрела в одну точку на окне. Она молчала. Старый камердинер тоже молчал, боясь, что зря рассказал все. Наконец Даша повернулась к нему. Брови ее разошлись, складка на лбу разгладилась. — Ничего, Гаврила Ефимович. Выслать не вышлют, зубки не те, а кусаться пусть кусаются. Да и не за что высылать меня, я свою работу честно выполняю, запрещенного ничего не держу, лишнего не болтаю, — улыбнулась она. Гаврила удовлетворенно закряхтел. — Вы мне дайте настой подмора пчелиного. Дед Митяй совсем рук не чувствует, растирать буду. — Это верно, верно ты придумала, — Гаврила повернулся к подоконнику, -Так… Полынь, клевер… Вот, prorsus quid opus sit***. Возьми еще вот эту бутыль, — он протянул ей склянку с желтой жидкостью, — Масло апельсиновое, эфирное! Запах — распрекраснейший. Не себе, так в подушку помажь, в баню бери с собой. И легкие почистит, и самой приятно. Даша приняла оба настоя, поблагодарила алхимика и выскочила за дверь. **** На душе у Никиты было тяжело. Могила брата надолго впечаталась в его память, он позволил себе слезы на его кресте. Надежде Даниловне стало дурно, поэтому решено было ехать домой. По пути они остановились на площади. Гардемарин увидел палача, бесщадно секущего плетью своих жертв и отрезающего им язык. — Боже мой! А Бестужева! Бумаги-то не переданы… Господи, неужто я загубил эту женщину? — Что ты говоришь, Никита? Я не слышу оттуда. Никита сглотнул ком, застрявший в горле. -Tristis aspectu. Un triste spectacle, если на французском. Печальное зрелище, — ответил он, оборачиваясь. Княгиня кивнула. — Очень жаль этих людей. Поедем же отсюда, не могу видеть этих мучений! Никита кивнул, приказав кучеру. На улице темнело, подступал вечер. Петербург загорался теплыми огнями фонарей, однако сердце юного князя холодело. Подав руку, как истинный джентльмен, Никита проводил мачеху до ее покоев, получил еще один поцелуй, поцеловал ей руку в ответ и, наконец, вышел на воздух. Отправив домой карету, он сказал, что хочет прогуляться, гардемарин направился разгонять тоску — в кабак. **** — Что делается! Вечер поздний, опять пропал! А ты, Василий! Оставить юного барина одного в самом центре этого серого мерзкого города, будь он неладен?! Damnare est, черт подери ваши души! От раскрасневшегося алхимика отпрянули, как от черного колдуна. Даже Лука отошел в сторону, дабы не попасть под горячую руку. — Где искать теперь его? Где носит? Э, несносный мальчишка! — Гаврила, язык придержи! Как смеешь на князя такие слова произносить? — подал голос дворецкий. — Как смею? Как смею?! Volo tibi tormenta gravissima propter stultitiam tuam! Лука отшатнулся. Черт разбери, что алхимик говорит ему, а страх и совестливые отголоски подсказывают, что Гаврила прав. — Seda- tia est modo tranquillitas. Cor unum ad vitam* — прошелестела Даша из-за спин. Она уже накинула на себя плащ — на улице моросил дождь и вечерняя прохлада. — Куда собралась, ягодка? — пропищала Лилия Дмитриевна. — Действительно, Дарья! Куда ты по ночи-то собралася… — Наталья сложила руки на груди. Даша завязала капюшон плаща. — Сколько я знаю Никиту Григорьевича, после тяжелых дней он ищет два выхода — перо и вино. Писать он не возвратился, откуда следует, что надобно искать его в тавернах или кабаках, — спокойно сказала она. — Я с тобой, Дарена! Верно говоришь, а я дурак старый не сообразил… — Нет, нет. Я одна. Вы должны здесь быть, — она выразительно посмотрела на камердинера. Гаврила вспомнил про бумаги и возможности заявления Корсака или Белова. — Возьми Кузьму! Митяя возьми с собой! Негоже девице одной… Наталья, скажи ей! — Пусть идет, -заявил Лука, — Одной ей сподручнее и быстрей будет. — Да, пусть одна погуляет, страху потерпит! Будет знать, выскочка, — запищала вновь Лилия. Наталья замахнулась на нее скалкой: — У, противная! Молчи, убью! — Не убьешь! — Ей богу, убью! Опостылела ты мне, кошка драная! Даша мелькнула за дверь, пользуясь моментом. Как не противно сознавать, а Лилия Дмитриевна отчасти была права. Темные переулки пугали девушку, она старалась обходить их как можно ближе к фонарям. «От кладбища к поместью они должны были приехать. Не оставил же он княгиню одну, не может быть. Значит, близко к Невской…» Один кабак в глубине улицы сиял окнами. Даша забежала внутрь, оглядываясь. Признать, что действовала она на свой страх и риск было бы очевидным — не часто девицы заходят в кабаки по собственной воле. Угодливый хозяин снял накидку, оголяя бледные плечи крестьянки. — Юная барышня, ищете работу, или по другой воле? — дежурно улыбнулся он. Даша не ответила. Возможно, в платье она и не была похожа на крестьянку, что еще сохраняло ее безопасность и честь. Она быстро прошла меж столиками с пьяными мужчинами, выискивая волнистые волосы, перевязанные лентой. Отчаяние уже начинало нарастать. Наконец она нашла знакомый силуэт сильных плеч и тонкого прямого носа в тени от светильников. — Барин! — воскликнула Даша, забыв осторожность, и бросилась к нему. Третья бутылка вина наполняла стакан гардемарина. Он медленно перевел взгляд, не поднимая головы. — А, ты, Даша. Неужели вспомнили обо мне в поместье… — Никита Григорьевич, ночь уже поздняя! Вернемся домой, прошу. Она протянула руку, чтобы помочь ему встать. Никита отодвинул стул подальше от стола, взял руку крестьянки и резко дернул на себя, усаживая ту к себе на колени. — Видишь, Даша… Какая происходит ересь вокруг, — спокойно сказал пьяный юноша, дотянувшись рукой до бутылки, — Умирают все, вот к чему я пришел… К таким раздумьям… — Барин, что Вы делаете! — прошептала алеющая Даша. — А раз умирают все, какой смысл всю жизнь следовать правилам? Почему я не могу, скажем, подраться сейчас с кем-то из этих пьяных собак или любить того, кто мил сердцу? Честь фамилии, рода… Будь она проклята… Проклята тысячу раз, — Никита усилил хватку, удерживая пытающуюся встать девушку за талию, — Да подожди ты, не брыкайся. Скажи, разве я обидел тебя чем-нибудь? Зеленые глаза смотрели в самую душу, впивались корнями в сердце. Даша отвела взгляд и замотала головой. — Отчего ж тогда ты плачешь, Подаренка? Тебе зло кто-то сделал? Даша с удвоенной силой потрясла головой еще раз. — Эй, юный барин! По чем отдашь? Не обидим, к ласке только приучим, — раздался голос с соседнего стола. Никита перевел взгляд на него. — Creatura**… Не продается. Он ткнулся носом в шею девушки, в ту часть где она соединялась с плечом. — Знай же, Даша, что любого обидчика твоего я насажу на шпагу, не пожалев. — Никита, прошу тебя, пусти. Гардемарин замер на несколько секунд. Затем шумно вдохнул, заполняя легкие запахом крестьянки, и разжал пальцы. Даша вскочила в ту же секунду. — Ну идем, идем. Однако же не делай мне больно, мне и так давно все это ясно. Ответь, Дарена, зачем ты мне надежды подаешь? Зачем сердце мучаешь? — зацепил кончики ее пальцев своими он, поднимаясь с места. — Надежды? Никита усмехнулся, расправляя плечи. Стоял он на удивление твердо, не шатаясь. — Забудь. Это я о своем. Идем же, — он пошел вперед, защищая девушку от посторонних взглядов. Забрав у хозяина накидку и свой пиджак, Никита не глядя сунул их в руки Даше. — Одевай. Холодно там. Я не замерзну, не спрашивай. Меня вино греет. Даша растерянно бежала следом за ним. Непонятные ей слезы стояли в глазах, а страх пробрался в душу. Быть может, больше не нужна будет она ему? Отдалится Никита, уйдет. Так лучше. Лучше. Лучше для него. Но она не выдержит, и это Даша только сейчас поняла. — Барин, постойте! Она схватила его локоть, поворачивая на себя. Никита, наполовину открывший уже двери, замер, так же не глядя на нее. — Не покидайте меня. Мне страшно, и… Она запнулась, стыдливо уставившись в пол. По щеке предательски поползла мокрая дорожка. Она почувствовала пальцы, поднимающие ее подбородок. Голубые глаза встретились с зелеными, наполнеными глубокой печалью. Князь долго смотрел на нее, не говоря ни слова. А затем улыбнулся той самой нежной улыбкой, которую так любила крестьянка: — Ну перестань же ты плакать, нюня. Я буду рядом всегда, ты знаешь. — Ну разрешите пройти, сударь! Встали посередь прохода и… Никита! Даша! Друзья, я так рад встрече! Наконец-то… Крепкие объятья Белова накрыли обоих. — Ба, Никита, как всегда пьян! А то я собирался пропустить стаканчик, видать только в поместье угостят? — широко улыбаясь подмигнул он. Никита улыбнулся и ему. Трое добрались до поместья. — Лука! Это друг мой, Саша Белов. Лучшую комнату ему дай, кормить и обслуживать, как меня! — пьяно и громко прокричал князь, зайдя внутрь. — Батюшка, спят уж все… Не кричите. Будет сделано все. — Явились, ваша светлость! Посмотрите на себя — как Чернохвост стащивший у меня мяту! Губительно пьянство для молодых отроков, барин, губительно! — Не нуди, эскулап. Спать я иду, — заявил Никита, твердо направляясь к себе. Едва дверь его закрылась, он расслабился и упал на кровать, не желая думать ни о Сашке, ни о Гавриле и его выговорах, но подумать был не прочь…