Зажгите свечи в честь любви

В камине потрескивал огонь. Даша тихо стучала спицами, изредка подтягивая к себе клубок ниток. — Что ты там, Даша? Для меня ли что-то? Даша усмехнулась. — О, нет. Осень скоро, похолодает. Никита Григорьевич часто мерзнет по ночам — окна менять надо в спальнях… Плед ему. Анастасия прошла к ней, садясь рядом. — Какая же ты дрянная крепостная, Даша, — задумчиво, но беззлобно сказала она, — С господами своими обращаешься невежественно, смеешься звонко, на латыни все разговариваешь… Князя полюбила, посмотри, а ведь и он тебя мог. Даша подняла бровь, не отрываясь от вязания. — Вы же знаете, Анастасия Павловна, — улыбнулась она. Ягужинская перевела взгляд на крестьянку. — Могу ли я просить тебя быть на «ты» со мной? — Как тебе угодно. — Нет, тут не то что-то. Ты погоди смеяться. Без ведома ведь не продают, чай, под защитой ты князя своего, — Анастасия придвинула колени к подбородку, — А вдруг ты ведьма, Даша? Крестьянка расхохоталась. — Explicari non potest — omnia maleficia! — Вот видишь! — воскликнула Ягужинская. — Скажешь тоже! Обычная я, такая же колдунья, как и ты. А без ведома Никиты Григорьевича меня продали, потому что мы с ним с детства вместе. Выросли вдвоем, — голубые глаза отражали огоньки пламени в камине, — Он меня просто так не продал бы, как Алешу не продаст, как Сашу… — Ах, Сашенька, — встрепенулась Анастасия, — Расскажи же мне еще, Дашенька, расскажи! Как складно у тебя выходит! А что в школе навигацкой? Как он себя? Проявил? Даша вновь принялась вязать. — В математике точен, как часы. Фехтовальщиком лучшим считался, — улыбаясь сказала она. Анастасия вскочила, кружась по комнате. — Ну рассказывай, Дашенька, рассказывай! — А что рассказывать. В этой самой школе он и увидел тебя. Влюблен, говорит! Ну, Алеша с Никитой, естественно, на смех его сначала, а он… — А он? — А он по стене кулаками бьет, — Даша тоже встала, отложив спицы, и изобразила влюбленного Белова, — Вы, говорит, не понимаете! Любить Анастасию Ягужинскую, — она приняла слезно-нахмуренное выражение Саши, — Это как сиять мечтой к… — характерно потрясла руками, замычав, будто подыскивая слова, — К звезде! Анастасия залилась смехом, садясь на подоконник. — О, Даша, ты лиса! Выдумываешь! Не могло оно так смешно и романтично быть одновременно. Даша надула губы. — Сама тогда у него и спрашивай! Выдумываю, как же! Дашу действительно продали господину Сержу де Брильи шесть дней назад. Он встретил на торговой площади Катерину, продававшую мясо с зарубленной телушки двора Оленевых. Брильи действительно искал служанку для Анастасии, которой осточертело находиться лишь в компании этого мужчины. Катерина ухватилась за соломинку и привела француза в поместье, где дожидался сына приехавший князь Григорий Ильич. Старший князь давно наблюдал с осторожностью за сближением своего сына с крепостной, и, под влиянием Луки, а заодно и Лилии Дмитриевны, принял тяжелое решение, не вняв мольбам Натальи Владимировны. Даша содрогнулась, вспоминая, какой отвратительной змеей заползло в нее чувство отчаяния, как оборвалась надежда внезапного возвращения Никиты. Вещи собрали быстро, однако Даша не собиралась сдаваться. Подхватив юбки, крестьянка четверть часа гоняла за собой пытающихся поймать ее Луку, Лилию и еще пару сподручных им по поместью. С детства Даша знала все потайные ходы, все повороты. Она прыгала в повозку со стогом сена из окон, пробегала через кухню, выворачивалась в коридорах, залезала на все лестницы и даже взобралась на крышу, с которой вновь упала в стог. Но численность победила качество в этом случае, Дашу увезли, усыпив ее раствором хлороформа. А через три минуты подъехал Никита с друзьями. Полено громко треснуло, выпуская искры. Даша вздрогнула. Чувство одиночества и невозможной разлуки охватило ее, она побледнела, сжав руки. Анастасия глядела в окно, в ночное небо, усыпанное звездами. — А ты, Дарья, не горюй. Я тебя под крыло возьму, пока не явится твой князь. А ежели не явится, то и черт с ним, не нужны такие! А там видно будет, все складно пойдет. Даша потрясла головой. — Спать поди пора. Ягужинская взглянула на старые большие часы. -Верно, уж полночь. ***** Саша отодвинул занавеску и присвистнул: — А за домом-то, за домом уже следят. Корсак почесал затылок. — Выходит, взялись за нас серьезно. Никита молча поднял голову. — Вон, — показал Саша, — Видишь? Тип ходит. Кажется, я его знаю… Как бы в оправдание своей вины, вышеупомянутый «тип» поклонился и развел руками, мол, что поделать, служба. — Да, — протянул Никита, — Влипли в историю. И враги — один к одному, — он встал, загибая пальцы, — Брильи, Лесток, Бергер, шиши под окном, — Оленев усмехнулся, — И мой великодушный батюшка, продающий людей направо и налево! Что будем делать, гардемарины? Алеша и Сашка переглянулись. — А бумаги, собственно… — Бумаги Даша передала Гавриле. За прошедшие дни Никита побледнел и приобрел темные круги под глазами. Комната князя наполнилась несметным количеством испорченных перьев, пустых чернильниц и исписанных бумаг. От Гаврилы гардемарины узнали, что все это — свежесочиненные стихи и трактаты, посвященные одной лишь теме, любви. Оленев пытался показать себя как прежде, однако его искрящийся насмешкой взгляд потух, а смех выходил скорее из-под палки, чем от души. Белов откашлялся. — Никита, а давно ли ты спал? Нам понадобятся твои силы и мозги, впереди много сложных вопросов. — Я сплю, и сплю каждую ночь, — Никита изобразил улыбку. — А все же, спать и высыпаться разные вещи, — хлопнул его по спине Алексей, — Ты не переживай. Отыщем твою Дарью, ставлю свою шпагу, что она неподалеку потеряна! Оленев даже вспыхнул: — Как это мою?.. Белов прыснул, Алеша тоже усмехнулся: — Перестань, князь, с зимы прошлой ты к ней теплее стал, я сразу заметил! — Верно, верно, Никита! Я тоже об этом говорю. А как найдем, так ты время не теряй — в охапку ее, да кольцо на палец. Вот и дело с концом! — веселым взглядом буравил его Саша. Гардемарин отвернулся от друзей. — Кольцо… Кто бы позволил мне. В силу указа «О непринуждении родителями детей и господами рабов своих и рабынь к браку без самовольного их желания» от 1724 году** брак, конечно, разрешен, однако, считается недостойным. — В чем отчаяние? Если его одобрит родитель… — почесал голову Белов. — И церковь, -дополнил Корсак. — Он будет признанным, разве не так? — Саша кивнул Алеше. — Разве ж отец одобрит. Однако, отступаться я не собираюсь. От счастья не бегут, верно? Белов начал мерять шагами комнату. — Главное, не вешать нос! Бестужеву бумаги мы передадим в руки, а прежде, — он повернулся к Корсаку, — Нам потребуется твой опыт в похищении девиц, друг! Ночь, веревочная лестница… — Саша сел в кресло с мечтающим взглядом, — Как в красивом романе! Только кто же предупредит Анастасию? Тебя там хорошо знают! Алеша кивнул: — И тебя. Никита отстегнул ворот рубахи. — И меня. Всех троих? Кто ж к Анастасии пойдет? Повисла тишина. — А к Анастасии пойду я, — уверенно улыбнулась Софья, пройдя к камину, — Более того, мы убьем одним выстрелом двух зайцев, — она хитро прищурилась. Гардемарины недоуменно уставились на нее. — О чем ты? — спросил Оленев. — Когда Дашу покупали я была в доме и услышала небольшой отрывок, — повернулась спиной к ним девушка, важно сложив руки за спиной, — Позвольте, я процитирую. «Умеет ли она шить? А гладить? А барышню одеть-раздеть? Возьму ее, звезда моя давно соскучилась про девичьи души! Жак, отсчитай двадцать пять рублей!» — улыбаясь закончила она. Никита резко обернулся. Щеки его впервые за много дней заалели, а в зеленых глазах заплясали огоньки. — Жак… — прошептал он. — Звезда? Как знакомо, а, Сашка? — поддержал Корсак. — Сошлась задачка-то с ответом! — восторженно ударил руку об руку Александр, — Ну, Алешка, ты один из дома ни ногой, а ты, Никита, глупостей не натвори от счастья! **** Под домом, где временно проживал господин Серж де Брильи прекрасная девица с большими глазами торговала женскими украшениями. — Ленты, иголки, булавки, тесьма… Все-все для прекрасных любезниц Петербурга! Господа, не проходите мимо, возьмите бусы! Возьмите банты! Пока толпа потихоньку окружала звонкоголосую торговку, со второго этажа на нее счастливо глядели голубые глаза. — Софья! Ах, Софья, неужели ты! Анастасия! — вкрикнула Даша, вытирая в полотенце руки. Анастасия недоуменно выглянула из-за ширмы на нее. — Боже, Даша, что ты кричишь? Даша подбежала к ней, схватила за руки и прижала их к себе. — Анастасия, прошу тебя! Позови ту девушку с улицы! Вот, вон ту, да, что веера и кружево продает! — Что тебе, кружев не хватает? — удивилась Ягужинская. — Нет же! Это Софья, возлюбленная Алеши Корсака! Это они ее подослали, я уверена! Анастасия встрепенулась. — Сейчас. Я придумаю. Перебирая свои шкатулки она громко начала рассуждать. — Мазь кончилась! Румян не осталось! И духи… И духи, между прочим, тоже закончились! -обернулась она к Брильи за ширмой, который пытался погладить себе рубашку. — Нет, это совершенное издевательство! Даша! Не могла бы ты мне гладить рубахи по утрам? Жак, совершенно холодный утюг! Тут можно рукой спокойно гладить! Иди сюда, черт возьми! — Нет, пусть больше не появляется здесь! Шевалье. Я прошу вас, Шевалье?! — Да, звезда моя, — кинулся к ней Серж, целуя руки. — Я хочу, чтобы это чудовище больше не появлялось в этом доме! — Жак не появляйся в этом доме и позови девицу с кружевами! Софья поднялась, и Анастасия тотчас же пришла в прекраснейшее расположение духа. Даша была права — на груди девушки была прицеплена фиалковая брошь, подаренная Анастасей Саше в избе на болотах. — Анастасия, может возьмем эту девушку в горничные? Кроме Дарьи, тебе и повеселей будет, ее и зовут Софья… — Сережа, я тебя обожаю! — вскричала Ягужинская, кидаясь на шею французу. Раскаленный утюг зашипел, прикоснувшись к спине девушке, попутно обжигая и пальцы Брильи. Оба они взвизгнули, подскочили, Софья уже прикладывала охлаждающее масло к коже Анастасии, на шум прибежала и Даша… Через пятнадцать минут Брильи уехал, а Софья и Даша упали друг другу в объятья, плача от радости. **** — Завтра вечером, в десять часов, Брильи собирается уехать к Лестоку, на обсуждение дел. Я не знаю, каких, не могу помочь с этим. Однако, его не будет, примерно два часа, это точно. — Прекрасно, значит, я так и скажу, — кивнула Софья. — Лишь бы вышло все… — сказала Даша. Софья кивнула и ей. — Соскучились уже по тебе в поместье Оленевых, — подмигнула она. Крестьянка вскинула голову. — Как же там? Наталья Владимировна как? А Поля? Таня с Олесей? Как все они? Софья рассмеялась. — Все в здравии, не думай. Да и не про них я тебе, — улыбнулась она, протягивая спрятанный в складках юбки конверт. Даша вздрогнула, ухватив глазами до боли знакомый почерк. Подрагивающие пальцы погладили теплую бумагу, проводя по впечатанным пером буквам. — Это… — Лично передать просил, — довольно произнесла Софья, — А мне пора, пора бежать домой — уж темно! Ждите меня завтра, мы вместе подготовимся. Девушки обнялись на последок. Большеглазая посыльная убежала, оставив Анастасию и Дарью вдвоем. Ягужинская счастливо улыбнулась. — Господи, неужель страдания мои окончатся? Ах, Сашенька…голубчик… Поскорей бы завтрашний день! — она повернулась к Даше, — Что, никак от князя Оленева-младшего письмо написано? Та лишь кивнула, не в силах отнять счастливых глаз от завитых черных букв. — Я ложиться спать буду, ты тоже давай! Завтра нам силы потребуются, — Анастасия обняла Дашу, по-сестрински поцеловав ее в макушку. Даша еле дождалась, пока Анастасия уйдет в свою спальню, зажгла вторую свечу и дрожащими руками начала открывать конверт. **** 《 Милая Даша. Прости, что не сумел сберечь тебя, однако позволь попросить у тебя еще раз поверить в меня. Не видеть тебя рядом оказалось невыносимым испытанием. Я перестал различать красоту заката и звезд, цветов в вазах поместья. Не чувствуя твоей подвижности и тепла прикосновений, я вынужден одевать теплые вещи. Бессонные ночи впервые одолели меня с такой силой. И каждую ночь мне приходит лишь один и тот же сон. Мир оказался блеклым и холодным, и я не вижу смысла больше скрывать того. Я влюблен, Даша, влюблен до глубины души. Влюблен в твои голубые, полные нежности глаза, в мягкие руки с тонкими пальцами, такими умелыми и ловкими. Я мог бы описывать тебя вечно, написать тысячи книг, посвященных одной тебе, однако не достоин такой чести. Я хотел бы попросить у тебя прощения за случай в трактире. Мне стыдно, что тебе пришлось рисковать собой, разыскивая меня в подобных местах для низшего сбора общества, и стыдно за свое несдержанное поведение. Пьянство не оправдание, да и не могу я простить себе, что лишь под градусом вина мне хватило смелости проявить нежность к тебе. Любовь моя начала просыпаться давно, с прошлой зимы. Все, что связывало меня с тобой, переросло в нечто большее, чем просто животное влечение. Я обязательно найду тебя, ты лишь подожди. И смогу быть счастлив с тобой, лишь если ты захочешь того. Однако, письмо и так слишком растянуто и занудно. Надеюсь на скорую встречу и прощаюсь с тобой пока. Князь Оленев》 Так хотел написать гардемарин, когда Софья предложила ему так же, как и Саше, написать возлюбленной. Но перечитав сочиненные строки, князь усмехнулся, поднес лист в свече и сжег его. — Что ж мне, вновь страшно в живую ей сказать все? Поэтому от Софьи Дарья получила короткую записку и запечатанный в твердый конверт меньших размеров подарок — цветы японского дерева Сакуры, навечно запечатлевшие свою красоту мастером в смоле. 《Подожди меня еще немного. Я все улажу. Никита》