Зажгите свечи в честь любви

Раздался долгожданный стук копыт. Три девушки переглянулись, чувствуя, как одновременно замирают сердца перед встречей с любимыми гардемаринами. Анастасия прижала руки к груди, зашептав слова молитвы: — Боже, прошу в последний раз тебя, помоги… Неужели закончится этот ад? Эти французы, как они надоели мне. Ах, счастье мое, забери же меня из этого плена! Софья завязала плащ, закрываясь капюшоном. — Алешенька… — прошептала она. Даша подошла к окну. Глаза ее расширились, страх в них поглотил проблески надежды: — Брильи! Ягужинская вместе с Зотовой резко обернулись и, подхватив юбки, подбежали к окну. — Что это значит?! — вскрикнула Анастасия. Даша кинулась к столу. — Зачем тебе это теперь, — убито хспросила Софья, кивнув на перо и бумагу в руках крестьянки. — Пригодятся, — нахмурилась та. — Анастасия! Собирайся, звезда моя! Мы немедленно уезжаем! О, ты уже собрана? Jacques, dépêchez les domestiques. à votre discrétion! * — Нет! Нет, я никуда не поеду! Нет! — сорвался голос Ягужинской. Она упала без чувств. Брильи, перепугавшись больше Софьи, загонял ту в поисках нашатыря. Софья должна была ехать с Анастасией. Внизу, уже укладывающая вещи Даша выслушивала крики шрамированного француза. Ругательства сыпались из него, как соль из солонки. — Что кричать, vetus diaboli? Извольте выражаться, сударь! Взгляд злобных глаз запустил бег мурашек по коже крестьянки. Он широко замахнулся и больно хлестнул жесткой широкой ладонью по щеке Даши. Никогда не подвергавшаяся рукоприкладству, она рвано набрала воздуха в легкие, сглатывая набежавшие от удара слезы. — Я не повторяю своих распоряжений. Анастасию на руках погрузили в карету, с ней сел Брильи. Софья очутилась во второй повозке, вместе с горбуном, Жаком и Дашей. Остальные слуги француза отправлялись другим путем. Кучер ударил кнутом по крупам лошадей и они понесли вперед. Софья заметила, как на выезде со двора Дарья выкинула что-то в окно. Впрочем, она решила, что ей верно показалось. **** — Софья! Софья! — метался Алеша от забора к дверям, барабаня в них и срываясь на крик, — Где же ты, горлица моя?.. Его разбирал страх. Осознание случившегося накатывало девятым валом, гардемарина била мелкая дрожь. -О, зачем я отпустил тебя сегодня, любовь моя? Не сберег. Не защитил. Где теперь искать тебя? Корсак сел на ступени, укрыв лицо в ладонях. Спустя некоторое время, он услышал шорох и вскочил, оголяя шпагу. — Алешка, сдурел? — высунулась из кустов кудрявая голова Белова, — Что ты копаешься? Алеша рассказал другу все. Саша побледнел, опуская все больше взгляд. — Всего лишь несколько минут отделяли меня от тебя… — прошептал он, кусая губы. За ним показался Никита. Оглядев темное поместье без огней, а так же опечаленных друзей, князь все понял сам, о чем сообщил унылым кивком. Алеша прошелся по двору, пиная камни. Саша сел на лестницу, копошась в кудрях, Никита оперся на забор, невидящим взглядом смотря в звездное небо. «Вновь нас разделяют километры. Должно быть, испытания сама судьба преподносит, проверяя стойкость моих чувств к тебе…» Алеша окрикнул друзей. — Вот что я нашел у ворот. Хотел пнуть, подумал камень большой попался или обломок кирпича… В руках он держал оторванный клочок бумаги. Гардемарины обступили записку. — Буквы прыгают. Кто-то торопился, — шепнул Белов, будто скрывая великую тайну. — Или по дороге писал, — поддакнул Алеша. Никита нахмурился, взяв бумагу. — Странно. Почерк будто знакомый, но от дерганных линий он мешается, — разгладив смявшиеся строчки он прочитал вслух, — 《Вернулись раньше на полтора часа. Торопятся. Увезут всех троих. Париж, дом Брильи.》 Саша почесал затылок. — Выходит, нас опередили. Серж забрал Анастасию в Париж? — А вместе с ней и Софью с Дашей, — кивнул Корсак. Никита увидел в углу бумаги наскоро нарисованный цветок. — Даша постаралась, — сказал он, — Что ж, теперь мы знаем хотя бы цепь событий. — Нужно искать дорогу к вице-канцлеру. Без него — пропадем, в Париж нас никто не выпустит. — В путь! Что говорил Лядащев?.. **** Все уже спали дома, когда Никита осторожно вышел из своих покоев. Сон не шел, как и в прошлую, и позапрошлую ночь. Он вышел в гостиный зал, сел на диван. Голову юноши одолели воспоминания. Вот два пухлощеких сорванца стащили с кухни по пять мятных пряников, и теперь уплетают их, спрятавшись за этим диваном, опасаясь страшного черпака Натальи Владимировны. Глупо хихикают, утирают крошки со рта. Волосы тогда у нее еще не отросли, короткими тонкими лоскутами еле доставали до плеч. А вот эти же двое, уже подростками дерутся не на жизнь, а на смерть толстыми книгами, не поделив, кому же в играх достанется роль главного героя. Никита усмехнулся, потирая кончики пальцев. Тогда она любила связывать их в два низких хвоста, отражающими огоньки свеч темным золотым блеском. И вот перед ним уже почти выросшие, но еще чуточку дети. Он сидит на полу, оперевшись спиной на диван. Кусает кончик пера и пытается выписать свои мысли в первое стихотворение. Она лежит на диване, читая что-то из девичьих романов, который он добыл для нее в отцовской библиотеке. «Одна свеча ведь горит, Дашка. Гаврила говорит, от плохого света — плохой глаз!» — «Так ведь и Вы, барин в темноте пишете, получается.» Он дергает ее за косичку, еще не такую длинную, но все такую же золотую, неловко двигает коленом и опрокидывает чернила на ковер. Никита посмотрел на уже слабо заметное пятно на выцветшем ковре. Сколько тогда им было, шестнадцать? Пожалуй, что да. И бровь еще без шрама была, кто бы знал, что эта деталь так впишется в его мозг, будто это ему прилетел осколок стекла. Никита откинулся на спинку дивана, закрывая рукавом ночной рубахи глаза. Впервые за несколько дней его одолела страшная дремота. Он видел, как бежит по коридору поместья за златовласым ребенком, постепенно превращающимся в красивую женскую фигуру в голубом платье с белой шнуровкой. Она разворачивается к нему, в голубых глазах блестят слезы. — Я верила тебе… Никита вскочил по малейшему шевелению вне его наваждения и крепко схватил руку укрывавшего его чем-то человека. — Ох ты, силушки-тко, палата, ума не надо! Больно мне, Никита Григорьевич, пустите, — князь разжал руку, тяжело дыша и во все глаза глядя на кухарку, — Платок Вам свой принесла, замерзли небось. Что Вы, барин? Али страх какой приснился? Никита почувствовал влагу на ресницах и щеках. Неужели, он во сне плакать решил? Гардемарин ткнулся в рукав. — Прости, Наталья. Я со сна это. Кухарка присела рядом с ним, поглаживая пухлой ладонью, как в детстве, его голову, начиная с макушки и заканчивая массированием шеи. — Полно, Никитушка казнить себя. Найдете ее, я Вас знаю, — она шутливо погрозила пальцем, — Хоть в преисподнюю спуститеся, а найдете. А Даша Вас ждать всегда будет, это я точно говорю, — ласково проговорила она. Никита улыбнулся, чувствуя, как слеза скатывается вниз по кончику носа. — Тьфу, в самом деле! Посмотрите на себя: плечи широченные, руки сильные, сами высоки и статны, а как малыш распустилися! Прекращайте это мокрое дело, все пройдет однажды, — он почувствовал всунутый в пальцы ему твердый кусок, — Вот, приберегла для Вас, шоколаду заграничного батюшка Ваш привез. Ложитеся спать, дорогой мой князь. Утро вечера мудренее, — Наталья встала. Поддавшись порыву, Никита вскочил за ней, сжимая женщину в крепких объятиях: — Спасибо, Наталья Владимировна. Сон накрыл усталого гардемарина, и он до наступления утра забылся. **** На маскараде гардемарины, как и говорил Лядащев, встретили человека в маске с красным клювом. Напряжение не покинуло друзей, пока они не зашли в резиденцию, куда их привели. Скинувшим маску оказался Василий Федорович, и сердца троих замерли, покрывшись корочкой льда. — Василий Федорович… — шепнул Саша, не веря своим глазам. Шпаги отобраны, плащи и шляпы забраны. Предательство Лядащева, казалось бы, было на лицо. Однако поднявшись по лестнице, друзья увидели вице-канцлера, и, не веря своим глазам, встали в ряди поклонились, как положено. — Бумаги, — сурово велел Бестужев. Саша отдал. — Прочли? — Никак нет, Ваша Светлость. Бестужев усмехнулся, пробормотав что-то себе под нос. — Люблю таких, — закончил он известную только ему мысль, — Что хотите за это? Гардемарины притихли. — Деяния наши бескорыстны… — Милости просим, для Анастасии Ягужинской. Это она передала бумаги. Сейчас она на дороге в Париж, с французом, Сержем де Брильи. — С ней была камеристка, Софья Зотова! Вице-канцлер усмехнулся. — Ах, молодость. Глупая, но такая счастливая пора, — он направил взгляд на Никиту, — Ну а ты что молчишь? Оленев помялся. — Я бы хотел просить Вашего разрешения, Ваша светлость. — В чем же? Никита сжал пальцы. — Разрешение на женитьбу. Я… — Влюблен в крепостную девушку. Я понял, — Бестужев посмотрел в окно, — Не нужно так краснеть. Я узнаю твой профиль. Прямой нос, зеленые глаза. Ты копия отца, князь Оленев-младший. Видимо и тяга к крестьянским барышням у тебя от него. Никита молчал, стараясь усмирить сбившийся ритм сердца. Бестужев взял перо, макнул его в чернила. Вышедшую бумагу он осушил и запечатал в конверт под именной печатью. — Подойди, — князь шагнул к столу, — Бумагу эту не вскрывать, пока не пойдешь просить разрешения у Григория Ильича, ты понял? Отдать в запечатанном виде. Никита поклонился, принимая бумагу. — Гардемарины хотят послужить… — задумался вице-канцлер, глядя в спину уходящим юношам. **** — Никита, Алешка! Смотрите, дом наконец чей-то! — В такой дали от поселений? Уж не лешего ли… — усмехнулся Алеша. Целый день гардемарины без продыха скакали по той дороге, что ведет во Францию. Бестужев нашел таки применение смелым юношам, поручив вернуть некоторые бумаги Брильи, а заодно и забрать дорогих сердцу девушек. Ранним утром, едва только рассветное солнце тронуло лучами окна, из дома Оленева застучали копыта трех лучших коней. Провизия, собранная кухаркой и верным Гаврилой, а также сменные вещи висели по бокам каждого животного. Друзья торопились, стараясь все же не загнать коней, и как только августовский вечер стал подступать, решили искать ночлег. В течении двух часов ни одна деревня не попалась уставшим юношам на пути, и они уже планировали расположиться в лесу у костра. Однако, как было сказано выше, одинокий дом посреди густых елей и тихих полей встретился им раньше. Гардемарины подъехали ближе. Деревянная изба была довольно небольшой, однако хозяева заботились о ней — сруб был чистым и гладким, покрытый дорогим Петербургским лаком, ставни окон менялись, так свежо и аккуратно они выглядели. Забор вокруг слегка покосился, но его подпирали с двух сторон небольшие еловые бревна. Белов и Корсак остались за забором, держа лошадей, Оленев пошел внутрь. Дубовая дверь за чистым крыльцом встретила его громким скрипом петель и глухим стуком. — Хозяева! Прощенья просим! — окликнул Никита. Сквозь тишину, он услышал торопливые шарканья. Грудной кашель оповестил гардемарина, что хозяином одинокого дома является пожилой человек. И впрямь, на крыльцо вышел старый человек невысокого роста и с небольшой бородой. Никита слегка нахмурился, оглядывая его. Волосы старичка давно покрылись сединой, не оставили ни одной цветной прядки, морщинистые руки, когда-то крепкие и работящие — что видно было по стертым ладоням — немного подрагивали. Но все в нем не давало покоя Никите. Что? Этого он понять не мог, но что-то столь незаметное и столь важное, это князь чувствовал нутром, ускользало от него. Старик улыбнулся, подмигнув гардемарину голубым глазом: — Ну, что застыл сынок? Никак, лешего ожидал увидеть? Голос его был очень приятен, певуч. Низкий тембр внятной и четкой речи хорошо ложился на слух. Оленеву показалось, что он слышал этот голос когда-то давно, в детстве. А может и не только. — Здравствуй.те, — неуверенно начал князь. — Здорово, коли не шутишь. — Мы хотели бы попроситься на ночлег. К Вам, — добавил гардемарин, чувствуя какое-то странно нарастающее необоснованное уважение к нему. — А кто это, мы? — хитро прищурился старичок, снова вводя Никиту в неопределенные чувства, — Окромя тебя, сынок, не вижу я никого. — За калиткой ждут два моих друга. Мы держим путь в Париж, по делам. Старик кивнул, сделав жест ладонью чуть левее калитки. Никита понял, что зоркий хозяин дома давно углядел ждущих Сашу и Алешу. Те прошли, заводя лошадей. — Здравствуйте, дедушка. — Какая вежливая молодежь нынче! Ай, молодцы, хлопчики, молодцы. Ну, проходите в дом, коней можете на задний двор увести, там стойла имеются у меня еще с молодых годов. Глянув на друзей, Никита понял, что в замешательство старик ввел не только его. Алеша перехватил животных у Саши и отправился за дом, где действительно оказались четыре стойла. «Какой странный человек. Живет в глуши, уже стар, а дом хороший, будто ему и десятка нет. Ограда он на сколько метров тут будет! Стойла эти… И что в нем такого, будто всю жизнь знакомы? Странный старик…» Тем временем, Саша с Никитой уже сидели за крепким столом, куда достали из сумок еду. Старичок накрыл белой скатертью деревянную поверхность. Гардемарины разложили двух запеченных перепелов, картошку с луком, достали овощей и хлеба, кувшин вина и кваса. Старик всплеснул руками: — Что ж это, в гостях, да со своим! Не дело, не дело юноши! Сейчас найду вам к ужину еще немного перекусок. Шаркающими шагами он убежал куда-то. В дом зашел Алексей. — Что-то мне не по себе. Чувствую, будто старик знаком мне, но я точно вижу его впервые! — И мне так же. И чувствую внутри я такую теплоту к нему, что и не описать, — кивнул Саша. Никита повел головой в сторону, проверяя, не рядом ли приютивший их. — Жесты у него знакомые, -задумчиво протянул он, — И внешность тоже… Не могу понять. Морщинами лицо покрыто, а знакомо мне, взгляд его, с насмешкой, а добрый, глаза голубые. Не пойму никак. — А вы, сынки, не бойтесь, не настораживайтесь. Жизень, она ведь всяка бывает — там встретишь, тут пересечешься, а уже запомнилось в голове, отложилось, — гардемарины вздрогнули, резко повернувшись в другую часть кухни, где тоже был проход, — Вот, смотрите, что нашел для дорогих гостей. Вино, не подумай, горных пород — грузинское. Да пару заготовочек нашел, что на черный день оставлял, да на такой повод. Перед изумленными гардемаринами была поставлена большая глиняная тарелка с двумя ананасами, виноградом и персиками. В руках странный старик нес покрывшийся от холода инеем кувшин, видимо стоявший где-то в холодной. — Ананасы, будьте добры, сами разрезайте, у меня уже силушек не хватает. А здесь, чуешь, гардемарин? — поманил он Корсака пальцем. Алеша подошел к нему, и вскрикнул: — Креветки! Сашка, смотри, настоящие! Я лишь на картинках такие видел в морских атласах академии! Белов подскочил с другой стороны и свистнул. — Во дела! Дедушка, да ты богат немыслимо, выходит? Старичок уже высыпал содержимое кувшина в кипящую на печке воду. — Была моя жизнь хороша, не спорю. Остатки прежней роскоши, так назовем, — подмигнул он юношам. — Откуда Вы знаете, что мы в Навигацкой школе обучались? — спросил Никита, настороженно глядя на приплясывающего у огня старика. Тот хитро улыбнулся, ловко перевернул широкую тарелку и ложкой быстро выудил сварившееся лакомство. — Наблюдательность, милки, дороже золотых зубов! — сказал он, плавно перемещаясь по кухне, — Одежда вон на том молодом человеке, — он указал на Алешу, — ну полная навигацкая форма, сапоги особенно. Его я и назвал гардемарином. Не думал, не гадал, а нечаянно попал, — рассмеявшись сказал он, — А про вас двоих я ничего не говорил, вы сами додумались, — подмигнул он Оленеву, — Ну что ж, ешьте, пейте, дорогие гости, да рассказывайте, откуда, куда, зачем? Друзья поведали свою историю. Старик кивал, удовлетворенно хмыкал и улыбался. — Ваша очередь, — закончил Никита. — Попрошу тебя, юный князь, ко мне как к другу обращаться. Зовут меня Василием Загоренским, по отцу — Демьянович. Детишки раньше, когда в город выезжал, называли дедой Васей, а жена моя дорогая, покойная Лизонька Серговна, Васюткой, да Васюком, — легкая речь старика казалась наивной, но впадала глубоко в сердце, — Жизнь моя складывалась гладко, удачливо. По роду занятий — я купец, однако ни одной крепостной души не держал, а зачем? Сам я был крепкий, да и жена работящая. Дела мои шли очень хорошо, даже завидно хорошо. Я плавал за море более десятка раз, слышь-ко, — подмигнул он восторженному Корсаку, — Набирал там товаров, и возвращался в Россию-матушку. Чего не говори, молодцы, а краше наших русских девок не найти на всем свете! Жил я подле Петербурга, в небольшом поселении. Дом был хороший, скотинка, телушки две, бычок, да курочки. После свадьбы два года мы с Елизаветой копили средства. Оно как, согласитесь, ребеночка народить — труд большой, не поселишь его в голодной хате. Но вот наконец, решились. Как ждали мы этого дитенка, одному солнцу известно. Но все кончается когда-то, — вмиг легла тень на голубые глаза Василия, — Совсем немного годков прошло, загрызли дите волки проклятые. Не доглядел я, и никого не виню, кроме себя. После этого, перебрались мы сюда с Лизой, в этот отдаленный дом на пути во Францию. Подруга сердца моего ушла из жизни семь лет назад, теперь и я доживаю свои деньки. Вот такая вот судьбинушка, дорогие гардемарины, — закончил он печальной улыбкой. ***** Наутро, прежде чем выехать, друзья решили отплатить деду Васе, как они его звали, за теплый прием и богатый ужин. Сняв походные рубашки, трое поставили прямо забор, заменив пару столбов, скосили и убрали подросшую траву вокруг дома, наловили в близком озере рыбы и очистили ее. Василий смеялся, как ребенок, благодаря своих гостей. Никита сел передохнуть рядом с ним на крыльце. Дед Вася положил ему руку на плечо: — Какие крепкие ребята. Молодцы, таким и должен русский парень быть! Никита улыбнулся ему. Голубые глаза старика отразили луч солнца, скользнувший по их лицам. Оленев почувствовал оцепенение, мысль посетившая его голову была так ясна, но так хрупка по своей верности. Однако он решил спросить. — Дедуш, ты скажи… — осторожно начал Никита глядя ему в глаза, — А откуда узнал ты, что ребенка волки загрызли? Василий пожал плечами. — А как иначе, дорогой князь. Дите сбежало в лес, собак соседских испугалась. Я искал, неделями искал, месяц уж пошел бы, да меня Лизонька дома усадила, сказала сердце не надрывать. Где ж ей быть, я те места как свою пятерню знаю. Никита вздрогнул: — Испугалась? Выходит, дочка у тебя была? — Доченька, как же, самая прелестная дочурка. Видел бы ее ты, Никита, ты бы сам это сказал! — Никита все больше начинал улыбаться, — А не смейся! Волосами в матерь пошла, словно пшеница золотая, мягкие, а хоть бы одна кудряшка! Глаза мои взяла, кровиночка, голубые, каждый лучик отражали, каждую звездочку! Елизавета Серговна все шутила, как там, мать в себе девять месяцов носила, а вся в отца вышла. Улыбкою, движениями… Подарок жизни был мне, так мы и назвали… — Подаренкой, — шепнул Оленев, не отводя взгляда зеленых глаз. Старик изменился в лице. — Ты что ж, догадливый такой? Никита взял руку Василия, разглядывая пальцы. — А у жены твоей, Елизаветы, никак, пальцы тонкие были, длинные. Тот кивнул. — Видимо ребенок сильно испугался. Либо же собаки гнали ее долгое время, — в глазах его собеседника Никита заметил набегающие слезы, — Четырнадцать лет назад мой отец нашел заблудившуюся в лесу девочку с голубыми, как два озера, глазами. С той поры мы были неразлучны, — погладил он ладонь старика, — А я-то думал, дед Вася, что ты так знаком мне. Хитрый прищур, улыбка эта солнечная давно в моем сердце, вот я и признал их в тебе. Василий закрыл руками лицо. Плечи его затряслись, а борода наполнилась льющимися слезами. — Даренушка моя, дочка златовласая! — он обнял Оленева в крепких объятьях, смеясь сквозь мокрые дорожки, — Как жаль, дорогой Никита, что ты раньше не заехал сюда, друг дорогой. Пусть Лизонька услышит мое счастье и спит спокойно, не ища душу нашей малютки на той стороне! Никита похлопал по спине безгранично счастливого старика. Тот отпрянул от него, разглядывая лицо юного князя. — Выходит, — сощурил глаза Василий, — Зятек явился? Никита вспыхнул. Он отвел глаза в сторону, потирая кончики пальцев. Глупая привычка. — Пока еще нет, но я клянусь, если я получу взаимность, я в тот же миг помчусь сюда, чтобы попросить ее руки. Об остальном не беспокойтесь, на обратном пути девушки устанут, я обязательно вернусь в этот дом, но уже с законной его наследницей.