Зажгите свечи в честь любви

Стук копыт отбивал четкий ритм, который умелые композиторы и восхвалители искусства могли бы перенести на мелодию. Саша летел навстречу ветру и своей любимой сердцу женщине. Истосковавшиеся по ее поцелуям губы он, не прекращая, облизывал — они пересыхали от быстрой скачки. Мимо мелькали деревья, особенно цепляли внимание отдалившиеся от основной лесной массы. Саша летел, летел, летел… Резвый конь под ним довольно ржал, радуясь возможности размять копыта, за что Белов одобряюще похлопывал его по шее. — Сашка! Появившаяся из ниоткуда рука крепко ухватила его поводья и дернула с такой силой, что животное встало на дыбы. — Ошалел, Корсак?! — Да ты глаза разуй! В пропасть ведь скачешь! Белов только сейчас увидел огромный овраг, дно которого было не так далеко, чтобы погибнуть (если, конечно, ты не скачешь бездумно на высокой скорости), но достаточным, чтобы остаться калекой. Саша почесал затылок. — Вот дела… Я и не видел. Никита подошел к друзьям, задумчиво оглядывая препятствие. — Спустимся может? — предложил Алеша, — быстро и напрямик. — А лошадей ты на руках оттуда вытащишь? — хмыкнул князь. Алеша что-то буркнул в ответ. — Объедем, не широк он. Оползень может сошел, Никита, ты рассказывал, помнишь? — вскинул голову Белов. Гардемарин пожал плечами в ответ. Не занимал мысли юного князя образовавшийся овраг. Вот если бы на его дне, ожидая романтичного спасения, сидела златовласая девица, насмешливо щуря голубые глаза на солнце, тогда может быть… Трое двинулись правее заданного курса. Лишь этим молодым и сильным юношам известно, сколько часов прошло, прежде чем показались наконец первые каменные башни искомого поместья. Гардемарины поехали тише, вслушиваясь в происходящее. Никита ловко перепрыгнул каменную ограду, открыв ворота Александру. За Оленевым последовал Корсак. Друзья затаились за мешками зерна. На дальнейшем моменте сладко растеклось сердце князя, закружившись в вальсе переполняющих чувств. Из дальней стороны двора, подхватив юбки, выбежала Даша. Ее нежное голубое платье слегка запылилось на нижних краях, но Никита не замечал этого. Нежно-белые гладкие плечики, неположенные вроде загорелым крепостным, быстро поднимались и опускались от сбившегося дыхания, губы приоткрылись, а волосы выбились из прически. — Боже Всевышний, ведь передо мной твое самое прекрасное создание, — прошептал гардемарин. Алексей рядом хмыкнул, уже углядев в другой стороне свою дорогую Софью. — Как не совестно Вам, сударь! Как низко! Regarde tes mains! * Никита вздрогнул. Голос крестьянки дрожал, она была напугана. За ней, прихрамывая, шел, как жук-скарабей к своей куче, шрамированный слуга, отплевываясь и злобно глядя на девушку. Он замахнулся, ударив ее по щеке. Алешка перехватил рванувшего с места Никиту и прижал его к земле. Даша подалась назад, но завидев Софью, видимо, не захотела ей проблем, и повернула к дверям в каменной арке. За ней скрылся и Жак, а через мгновение послышался крик. Оленев закипел от ярости. Алеша уцепился двумя руками ему в воротник, чтобы удержать: — Нельзя, Никита! Сашку подставишь! Сиди! Никита перестал вырываться из цепких пальцев друга, замиранием сердца следя за происходящим. Если через шесть, нет, пять секунд Белов не подаст сигнала… Но шляпа друга вылетела из окна, и Корсак рванул к карете, где чем-то занималась Софья. Переместившись немного во времени, стоит признать, что уродливый француз проявлял несдержанность не только к голубоглазой девице. Появившись в доме Брильи и Зотова, и сама Даша нередко чувствовали отвратительные щипки за постыдные места, поглаживание ног, в частности, бедер за приемами еды, шлепки и другие неприличные действия, не только вгоняющие невинных девушек в краску, но и вызывающие страх и отвращение. Подруги старались держаться вместе и до боли и красноты оттирали тело во время мытья, лишь бы не чувствовать эту оскорбленность. Сейчас же Даша с ужасом осознала свою ошибку. Дверь поместья оказалась запертой, а кладка серых кирпичей создала ей надежный непроходимый тупик. В ее оголенное плечо больно вцепились кривые и грязные пальцы, разворачивая и толкая к стене. Она вскрикнула, больно ударившись спиной о камни. Француз вплотную подпрыгнул к ней, всем весом вжимая хрупкое тело в стену, предотвращая любой путь к побегу. Скаля клыки, он сжал обеими руками ребра крестьянки под самой грудью. Даша начала бить его руками по спине, моля о помощи. Она надеялась, ее милая Софья прибежит и оттащит мерзкого мужчину, вдвоем они вырвутся. Но Софья не шла. Тонкие запястья крепко перехвачены и отведены, защиты не осталось. Жак прильнул губами к ее шее, и Даша застыла от ужаса и отвращения. На глазах ее стояли слезы, но она не могла позволить им пролиться. Грубыми губами француз прошелся по всей поверхности ее кожи до плеча. Отвратительный язык оставлял неприятный след на ключицах. — J'ai attendu longtemps un tel corps…** — с выдохом сказал француз. Даша не знала, куда ей деть себя от такого стыда. Она зажмурила глаза, сжав зубы. Но когда свободная рука ее мучителя больно сжала сокровенное женское, девушка сорвалась на крик: -Оставьте меня! И в ту же секунду в шрамированное лицо с сильным замахом впечатался крепкий кулак. Даша почувствовала свободу дыхания, ничто больше не сдавливало ее тело. Она прижала руки ко рту, не веря глазам: — Барин… Поднятый за шиворот француз получил еще один удар в морду, затем и второй, и третий. Жак откашливаясь полз назад, стараясь встать. — Как же… Никита! В груди девушки сердце забилось, как напуганная птица. До боли знакомая фигура становилась все более четкой. Даша не могла отвести взгляд от юного князя, вновь ощущая его рядом с собой. Это прекрасное осознание заполнило ее, растекаясь внутри, подобно разогретому вязкому меду. Никита яростно замахнулся еще, но почувствовал, как его предплечье и локоть сжимают: — Довольно, Никита Григорьевич, Вы не палач! — умоляюще произнесла Даша. Глаза их встретились, и впервые за много дней, оба почувствовали бесконечную нежность. Никита расслабился и улыбнулся ей, так тепло и искренне, что смутился сам. Он немного отвел руку назад, чтобы Даша отпустила его. Повернувшись назад, к Жаку, злобно смотрящего на него с земли и отплевывающего кровь, Никита поморщился, кинув ему в ноги мешок с монетами. — Я выкупаю назад сие сокровище. Француз усмехнулся: — Щенок, вновь все просчитал, — он рассмеялся, — Как бесчестно, нападать со стороны, без предупреждения… Никита стиснул зубы, шагнув вперед. Он так сжал кулаки, что костяшки его побелели от гнева, и ответил: — Мне ты, пес помойный, о бесчестии говорить пытаешься после совершенного тобой?! Гардемарин цыкнул, поднимая за грудки и отталкивая француза. — Не будь рядом женщины, я безжалостно заколол бы тебя, падаль. Благодари, она спасла твою жалкую жизнь, хоть ты и не заслуживаешь. Жак подхватил мешочек, выругался сквозь зубы и скрылся в стороне, откуда и пришел. Никита повернулся корпусом к Даше и замер. Сердце юного князя забилось так, что отдавало в ушах. Пора признаться в своих чувствах, и не только ей. Самому себе. Только князь открыл рот, как небольшая деталь бросилась ему в глаза. Оленев покраснел до корней волос, и повернул голову в другую сторону. — Никита Григорьевич, что с Вами? — почти шепотом спросила Даша. Она до сих пор не верила. Не могла поверить. Вот он, он пришел, пришел за ней. Он не забыл и не оставил, не проявил равнодушия и сдержал обещанное. Сердце девушки, казалось, не билось, так ей было страшно, что князь пропадет, как наваждение. — Ты ставишь меня в неловкое положение, как мужчину, Дарья… Недоуменно похлопав ресницами, голубоглазая перевела взгляд на себя и, вновь вспыхнув, отвернулась, завязывая почти полностью ослабшую белую шнуровку, сквозь которую виднелась ее женская прелесть. — Наглец… — пробурчала она. Никита вдруг звонко рассмеялся, сзади обхватывая ее плечи и прижимая к себе. — О, Подаренка, как я скучал по тебе! Даша невольно сжалась в его крепких руках: — Правду говоря, и я скучала, барин… — Я уже не твой барин. — Вы меня только что выкупили. — Дьявол, не девица, — Никита прижался к ее макушке, вдыхая запах волос. Он почувствовал холодные дрожжащие пальцы, которыми крестьянка пыталась убрать со своего плеча его руки, — В чем дело, Даша? Что ты отталкиваешь меня? Даша обхватила себя руками, не смотря на него. — Я в грязи от этого человека. Никита перестал улыбаться. Действительно, как девице себя чувствовать после такого? Он помолчал, думая, что ему делать, чтобы не задеть ее и не напугать еще больше. Вид теребящей кончики растрепавшихся волос крестьянки еще больше поразил его душу нежностью. Он протянул руку слегка поклонившись. — Позвольте, миледи, я предложу Вам свою помощь, ведь для меня нет ничего важнее этих прекрасных глаз, — тихо и спокойно произнес он. Даша глядела теперь во все глаза на него. Неужели, сокровенное желание ее сердца оправдано и сбыточно? Нет, невозможно… Не должно так быть. Она коснулась тонкими пальцами его крепкой горячей ладони. Князь осторожно приблизился, потянув ее руку на себя. Так не должно быть. Даша не могла вымолвить ни слова. Гардемарин не прерывал с ней зрительного контакта ни на секунду. Задержавшись на несколько секунд, Никита собрался с духом, и поднес ладонь крестьянки к своим губам, оставляя на тыльной стороне наполненный горячей любовью поцелуй. Даша покраснела, внутри нее что-то оборвалось и начало парить, будто птенец, впервые расправивший крылья. Ведь так не должно быть. Сейчас они были открыты друг другу, как никогда прежде. У нее перехватило дыхание. — Барин… — Я больше не твой барин. — Никита, я… Он подступил к ней еще на шаг. — Даша, я не прошу взаимности от тебя. Лишь выслушай мои чувства, — князь приложил ладонь девушки к своей груди, — Я так долго был рядом, что не понял этого сразу. Не нужны мне поместья и титулы, слышишь? Нет, это неправильно. — Я хочу прожить эту жизнь рядом с тобой, лишь только с тобой! Я последую за тобой везде, лишь дай мне знак, — Никита смотрел в ее глаза, не в силах оторваться, — Я откажусь от всех и всего, если это запретит мне быть счастливым с тобой. Нет, так нельзя. — Даша, милая, ответь мне. Ответь то, что чувствуешь ты, не взирая на мои слова. Никита почувствовал что-то неимоверно легкое, слишком большее, чем просто счастье. Он хотел обнять ее крепче, но сдержался, дожидаясь ответа. Он почувствовал, как тонкие пальчики сжали ткань рубахи на его груди. — Я не могу ответить Вам, дорогой князь… — не глядя на него сказала она, сдерживая ком в горле. Даша не была глупа, и понимала, каких бед принесет ее признание. Окрыленное счастье двоих поняло, что не летит, лишь когда разбилось о землю. Гардемарину показалось, что он медленно начинает умирать. «Что ж, я был готов к этому» — горько усмехнулся он сам себе. — Никита! Пора! Никита встрепенулся, глядя поверх головы крестьянки. — Идем, я вижу уже Сашу с Анастасией. Пора домой, — будто ничего не случилось сказал он, взяв ее чуть выше запястья. Никита тоже не был глуп. Он знал ее мысли, однако не знал, что знает их, а потому решил не отчаиваться. Он решительно потянул девушку за собой, срываясь на бег. Она в полном заблуждении смотрела на него. Разве он не должен возненавидеть ее? — Домой? — шепнула она. Оленев снова улыбнулся: — Домой, Подаренка. Я больше не позволю никому обидеть тебя. Они спустились к ждущим друзьям. Три девушки переглянулись. Анастасия сверкала от счастья, как самый дорогой камень на короне императрицы. Софья блестела, как водная гладь чистейшего озера летним днем. Их встречи с любимыми, столь долгожданные, вновь подарили легкость чистым девичьим душам. Они всю дорогу смеялись, посылая воздушные поцелуи любимым гардемаринам, забыв о Жаке и Серже де Брильи, оставшегося за воротами поместья. Видя Дашу, сидевшую больше опустив глаза или разглядывающую что-то в окне, девушки старались развеселить и ее, но позже оставили это. **** Они остановились чуть дальше избы Василия. Анастасия и Саша остались рядом с лошадьми. Белов нежно гладил руки возлюбленной, шепча нежные слова. Ягужинская положила голову ему на грудь, и прикрыв глаза слушала, слушала, слушала… Корсак с Софьей, как дети, бесновались в пшеничном поле, катаясь по колосьям и хохоча, а после долго обнимаясь на земле. Князь стоял поодаль от друзей. Рядом с ним была и Даша. Она смотрела вдаль, на начинающийся закат. Резвящиеся птицы дописывали свои последние фигуры в воздухе, чтобы спокойно улететь спать. Шумящий лес темнел, приветствуя темными лапами путников. Потихоньку загорались первые звезды, особенно яркие в августе. Даша вздохнула: — Как красиво… Никита перевел на нее взгляд. — Да, выглядит очень живописно. — Вас не впечатляет, я смотрю. Быть может, сидя за книгами и латынью в пыли и темени, Вы начали находить красоту в тараканах и сырости? — хмыкнула крестьянка, немного прищурившись. — Если ты о себе, то да, для меня действительно нет ничего прекраснее сырой таракашки, — ответил гардемарин улыбаясь. Даша толкнула его локтем в бок. — Почему мы остановились тут? Никита помолчал. — Я расскажу тебе, если ты пройдешься со мной. Крестьянка пожала плечами и кивнула. Никита взял ее за руку, отчего щеки девушки заалели: — Не было такого уговора! — Я князь, что хочу — то и делаю, — он слегка сжал ее ладонь, — Не двинусь с места, пока не почувствую твоей руки как следует. — Ну и не пойдем тогда никуда! — Думаешь, мне сложно взять тебя на руки и идти так? — Шантаж! Гардемарин почувствовал, как несмело длинные пальчики обвили его. Вместе с этим, в его груди все потеплело, он улыбнулся еще раз и потянул ее за собой. — Я не знаю с чего начать, Подаренка. — Начните с начала. — Умна стала, — он исподлобья глянул на нее. Даша рассмеялась. Они прошли еще несколько шагов, и Никита рассказал ей о пути во Францию. Чем дальше заходил его рассказ, тем медленнее становился шаг, тем больше уходила с лица улыбка Даши. В конце-концов, они остановились, стоя друг напротив друга. Она во все глаза смотрела на него. Обе ее руки схватили ладонь Никиты от волнения. — Я обещал привезти наследницу в отчий дом, и обещание свое сдержал, — закончил князь. Даша неотрывно смотрела ему в глаза. Ее переполняли эмоции, описать которые и сама она была бы не в силах. — Я надеюсь, Вы понимаете, что это плохой способ розыгрыша, — прошептала она. — Боже упаси, Даша, я не лгу тебе, — он обхватил ее плечи, — Разве я могу обманывать тебя? Я бываю жесток, но до таких шуток я не опущусь никогда. Идем же, — он указал девушке на дом. **** Стоя на крыльце, Даша испытывала смешанные чувства. Счастье переполняло ее вместе со страхом, пожирающим душу. С отцом она никогда не виделась, точнее говоря, в осознанном возрасте. Даша осторожно коснулась дверной ручки. — Давай, Дарена, не бойся! — окликнул ее сзади Саша. — Да, Дашка, страху тут не от чего появиться! Даша благодарно посмотрела на поддерживающих ее друзей. — Мы подождем здесь, на улице, — сказала Софья, — Иди. Анастасия кивнула ей. Никита сел на крыльцо, жуя сухую соломинку. Даша наконец собралась с духом и вошла в дом. Корсак присел рядом с Никитой, притянув Софью на колени. Она обиженно сложила руки на груди: — Что Вы позволяете себе, сударь! Корсак рассмеялся, кладя голову ей на плечо: — Нельзя тебе с Дарьей общаться, все переймешь! Еще Никита потом увести постарается… Саша хлопнул Оленева по плечу: — Что, князь, переживаешь небось? Никита кивнул немного погодя. — Ничего, первая встреча всегда волнительна. Хотя, знал бы дед Василий, какие стихи ты пишешь о красоте тел женских, мигом выгнал бы тебя за дверь сковородой! Корсак еще больше расхохотался, прячась за Зотову: — Верно, верно, Сашка! «О нежной коже длинных стройных ног и красоте ключиц холодных». Ой, не смотри, Никита, сожгешь ты меня своими глазищами! Девицы смеялись над перепалкой гардемаринов. Что говорить, Никита и сам не обижался, разве что в шутку. Сзади скрипнула дверь. Стоящая лицом к ней Анастасия вскрикнула, закрыв рот руками. Белов нахмурился. Алеша с Софьей в один момент замолчали. Никита развернулся и замер. Даша стояла, не глядя ни на кого, кроме него. Руки ее тряслись, а сама она была бледна, как полотно. Никита никогда раньше не видел такого разбитого выражения на ее лице. — Вам всем, — еле слышно сказала Даша, — Лучше зайти внутрь. Отец сказал, что обрадуется вам перед тем как… Тело ее начало медленно оседать. Оленев вскочил. Быстрыми широкими шагами он преодолел расстояние между ними и подхватил девушку под руки. Она опустилась на его колено, вцепившись в рукав пальцами. Князь растерянно глядел на нее. — Что с тобой? — только и мог вымолвить он. Голубоглазая посмотрела на него невидящим взглядом, отчего сердце гардемарина еще больше сжалось. Он помог ей подняться, и вся компания поспешила внутрь. В доме Никита понял все с первого шага. Их встретил священник. Друзья перекрестились, как положено. — Усади барышню, — кивнул Никите Святой отец. Оленев поднял еле держащуюся на ногах Дашу и прошел с ней на кухню, где опустил на резной стул и присел рядом с ней. Священник подал ей воды, однако она отказалась, помотав головой. Пальцы ее рвано мяли платье на коленях, не переставая дрожать. Служитель вернулся через время, сказав, что Василий готов принять их. В соседней комнате на большой кровати лежал старый купец. Его сиплое дыхание сопровождалось частыми приступами кашля. Услыхав вошедших, Василий повернул голову к ним и улыбнулся: — А, дорогие друзья мои, — он прикрыл глаза, как кот от удовольствия, — Я счастлив, что сумел дожить до этого момента. Он вновь зашелся в кашле. — Дашенька, дочка, — он поманил ее рукой, — Подойди… Девушка сорвалась с места, падая на колени рядом с изголовьем кровати. Она прижалась щекой к руке отца, поглаживая запястье. — Как ты красива, милая… Ты очень похожа на свою маму, — прохрипел Загоренский, — И вы, юные гостьи мои, прекрасны, как утренняя роса. Простите мне, что принял вас в таком виде… — Что Вы говорите! — воскликнула Софья не в силах сдержать слез. — Мы счастливы, что смогли познакомиться с Вами. Пусть на короткий миг, — тихо сказала Анастасия. Алеша и Саша приобняли за плечи своих возлюбленных. Они благородно склонили головы, на что получили ответный кивок старика: — Молодцы, гардемарины, молодцы. Люблю и горжусь… — взгляд голубых глаз переместился на Никиту, — Дорогой князь, попрошу тебя. Оленев преклонил колено рядом с умирающим. — Я хочу, чтобы ты слышал все, что я скажу. Дашенька, — обратился он к дочери, — Милая моя Подарена, подарок судьбы. Не описать мне словами, как счастлив я был узнать, что ты жива и в добром здравии, но еще большим счастьем для меня видеть тебя рядом со мной, кровинушка. Я заведу свою исповедь тебе. Я прошу прощения у тебя, дочка. Когда твоя мама ушла из этого мира, я потерял последнее, что было дорого. Я так считал. А потому, я решил послужить хоть чем-то людям, — Василий закашлялся, — Я подписал бумаги, дочка. После смерти моей, все имущество перейдет церкви. Более того, я отказался от титулов и поставил себе статус свободноживущего крестьянина. Я молю тебя о прощении. В наследство тебе не останется даже имени, моя бедная девочка. Даша прикрыла глаза. — О чем Вы, батюшка… Разве думала я о наследстве. Разве важны для меня титулы… Теплая морщинистая рука погладила ее по голове. — И все же, это так. Но я хочу, дорогая, чтобы ты знала, — он поднял ее голову, — Я не дам благославления тебе и князю. Я благословляю твой выбор. Выбор, доченька, да. Что бы не решило твое сердце — любить его, или другого, жить в России, или уехать в заграницу, пить вино или танцевать у костра — я поддерживаю все, что ты выберешь. Даша молчала, впитывая слова в себя. Вот он. Ее родной отец, ее родитель. Как хрупок миг счастья, как он непрочен. — Никита, теперь я обращусь к тебе, — просипел Василий. Никита приблизился к нему. — Береги и не предавай, я не прошу большего. В обиду не дай, сам не обидишь, я верю. Никита опустил зеленые глаза, пряча их за ресницами. — Я желаю тебе счастья, маленький князь. И я верю, что жизнь, наполненная страшными и серьезными испытаниями, в итоге, принесет много хорошего. Следующие мгновения Даша видела сквозь туман. Священник завел молитву, и кто-то отвел ее от постели. Василий Загоренский умер. **** Она сидела на его коленях, прижавшись к теплому и крепкому телу. Она чувствовала его силу, скрывающуюся под белой рубахой. Он прижимал ее к себе, словно баюкая ребенка. Она просила его рассказывать ей что-нибудь, и он рассказывал. Рассказывал всякую чушь, про философов Древнего Рима, про кошек Египта и появление полей на шляпах… Рассказывал все, что знал, лишь бы отвлечь ее от самой сильной боли — горечи утраты. Она недавно уснула, а Никита чувствовал еще теплое большое мокрое пятно на своей груди. Она плакала, впервые так плакала за все времена, что он ее знал. Она позволила себе эти слезы, спрятавшись за широкой и сильной спиной верного гардемарина. Никита осторожно поднялся, унося ее в дом. На поле дребезжал рассвет.