Тахион
18 сентября 2018 г., 23:45
В огромном зале стояли сотни пищащих машин и множество экранов самых разных компьютеров, но все они служили одной общей цели. Вместе с детектором частиц Штрума, эти гениальные машины, созданные лучшими умами хозяев вселенной – человечества– помогут создать и отследить частицу, что движется быстрее скорости света – тахион.
Мне, Иоганну фон Крайну и моему другу, Хазифу аль Мереду, несказанно повезло присутствовать среди немногочисленных наблюдателей на этом, без сомнения, историческом событии. Конечно, поводом для приглашения послужили наличествующие у меня степени в молекулярной физике, физике элементарных частиц, и что более значимо, в физике высоких энергий, а вот мой друг получил приглашение более загадочным способом.
Хазиф аль Меред трудился вместе со мной в области физики высоких энергий, однако в своих исследованиях он грешил использованием Библии, Торы, Атхарваведы и других ненаучных источников, отчего в последнее время его авторитет упал. Последнее время, он всё чаще пытался продвинуть научную гипотезу о сродстве физики и теологии, обосновывая фактами из вышеупомянутых книг, существование высших миров и пластов реальности, непостижимых нашему взору и познанию.
Он не интересовался этим проектом, всегда говорил, что он глуп, бессмысленен и бесполезен. Хазиф говорил, что человеку не дано познать трансцендентное и возвышенное. Порой он даже выражался очень презрительно по отношению ко всем, кто был хоть как-то причастен к этому проекту. Однажды мы сидели в баварском пабе, и, после нескольких стаканов отменного пива, Хазиф начал рассказывать мне о том, что этот эксперимент не является физическим, а скорее метафизическим, нереальным и невозможным в нашей вселенной. Он вдавался в разные обманчивые и ненаучные объяснения, апеллировал к трудам сомнительных учёных, которых в наших, высоких, истинно научных, кругах никто не признаёт, и даже во Франции, чьи учёные не такие обстоятельные и реалистичные как мы, пруссы, даже там их не признают. И я, не стесняясь, поскольку сам был пьяным в стельку, назвал его пьяным сумасшедшим арабом, и он обиженно уставился в дно стакана. Я же, будучи раззадоренным его нелепой аргументацией, начал называть его трусом, что боится того, что его глупые религиозно-научные теории окажутся глупостью и труд последних лет окажется ещё большим позором. Продолжая доказывать нужность проекта, я начал неистово и рьяно описывать все возможности могучего тахиона, начиная с пользы для перевозки грузов и заканчивая межпланетными путешествиями и колонизациями невиданных доселе миров. Мой друг уныло сидел, глядя в пену и не слушая мои доводы.
Исходя из этого, я предполагал, что такой человек, как он, откажется от приглашения или вообще не будет приглашен, ведь любая неурядица, причиной которой мог бы стать и сам аль Меред, могли бы негативно сказаться на эксперименте и поставить крест на столь амбициозном и нужном проекте. Однако он был в числе первых, кого позвали в качестве наблюдателя. Мне довелось читать его приглашение, и там было высказано столь неистовое желание видеть его, описаны причины того, почему он обязан присутствовать там, перечислены всего его последние труды и гипотезы, доказательства, или опровержения, к которым Хазиф мог получить. Признаюсь, я до сего дня не могу понять, чем была такая тирада – сарказмом и злым подтруниванием над моим несчастным другом, или же сонетом восхищения его работе и желанием скрестить полемические клинки.
После обстоятельного разговора, я смог заставить моего друга-затворника порадовать учёный свет своим присутствием. Я надавил на него, сказав, что это единственный шанс для него перейти от веры в свои гипотезы к уверенному знанию.
Такси остановилось, и мы оказались в исследовательском комплексе. Нас встретил руководитель проекта, он нервно и возбуждённо поприветствовал нас.
Вместе мы вошли в зал, где уже собрались около десятка других учёных-наблюдателей.
Виктор Гогенштейн, глава исследовательской группы, начал пространную лекцию, что позже перешла в набор формул и терминов, который был бы непонятен обывателю и показался бы ведьминским жаргоном, за который всех здесь находящихся следовало бы незамедлительно сжечь. Но нам всё было ясно, даже тогда, когда Виктор начал рассказывать о своих выводах и гипотезах, о которых мы слышали в первый раз. Разразилась столь любимая мною светлая научная дискуссия. Физики сталкивали мечи своих интеллектов в словесных дебатах, аргументируя формулами и графиками. Лишь мой друг сидел в тишине и, – о, бог мой Ньютон! – покуривая непонятно откуда взятую самодельную папироску со странным ароматом, и, как я могу понять, с не менее странным содержимым. Он смотрел на графики и молча кивал головой, видя в написанных символах явно что-то иное, загадочное и непонятное нам. Но понятное ему. Хазиф слегка наклонил голову, словно формула изменится, если посмотреть на неё с другого угла, и вновь, уже увереннее, кивнул.
Я старался не разочаровываться в своем друге, быть к нему и его восточной натуре более толерантным, а потому тоже вгляделся в формулу, но стараясь увидеть в ней не только числа и буквы. Витиеватая теоретическая траектория, графики скоростей и таблицы времени были для меня нормальным зрелищем. Но я решил откинуться на спинку дивана и уставится на доску менее пристально.
И тут я удивился. И удивлению моему не было конца. На доске был начерчен круг, что я мельком видел в книге моего друга, внутри которого, поддаваясь золотому сечению, были расположены центры других кругов, что раньше казались мне диаграммами, а числа и буквы приобрели теперь совсем другое очертание и значение. Они были неясными символами власти и знаний, ей сопутствующих. Повернув голову, я обнаружил что круг стал новой картиной, ещё более мрачной и непонятной моему разуму.
Я посмотрел на аль Мереда и встретился с его взглядом. Тот смотрел на меня хитрой лисьей улыбкой, торжествуя и радуясь моему просвещению.
⸻ Может сработать. - Звучно произнес он, предварительно затушив сигарету в остатках пены от латте. Его уверенный, и почему-то оптимистичный, голос прекратил дискуссию, и словно пристыдив учёных, что словно петухи, топтались и кукарекали на пустом месте, хотя имели возможность проверить и не сотрясать воздух.
Спустившись вниз на несколько этажей, мы очутились в лаборатории, где и предстояло увидеть тахион. Увидеть его можно будет лишь очень короткое время, поэтому нужно быть внимательным. Эксперимент был крайне дорогим, поэтому тестового запуска не было, что придавало искорку опасности нашему делу.
Исследователи и наблюдатели заняли свои места и начали готовиться.
Спустя полчаса подготовки, эксперимент начался. Мы сидели в напряжение, выжидая того мгновения, когда гипотетическая частица станет настоящей. От предвкушения мои руки тряслись, а глаза начали болеть от поднявшегося внутричерепного давления. Я хотел прикрыть их ненадолго, не боялся упустить тот миг, когда в живую увижу появляющийся объект, разделяющийся на две части, которые движутся в противоположных направлениях – по крайней мере, так гласила теория. Сам этот миг должен был быть подобен созданию Адама – так же важен и так же скоротечен.
И вот это случилось. Я не могу сказать что, ведь моё восприятие в тот миг исказилось и повредилось, отчего я начал воспринимать прямо таки иллюзии и цветовые контрасты. Мир стал чёрно-белым, затем сменился на оранжево-жёлтый, а потом став голубым и фиолетовым одновременно. Формы и пропорции начали изменяться, рушить и исчезать, мир становился удлиненным, коротким и гибким, словно резина.Я перестал различать пространство, весь мир был залит гипотетическими и существующими цветами, что поражали мою сетчатку, атакуя разум и логику привычную мне. Но это было не всё.
Внезапно последовал звук, все нарастающий гул, что стал пронзительным воем, к которому присоединились новые, шкрябающие звуки. Гудение наполнилось новыми отзвуками и послезвучаниями. В зловещей хаотичной какофонии, подобной музыке безумного Эриха Занна, сплелись сотни разных звуков – завывания, всхлипы, крики, стук миллиардов сердец, стоны боли и одновременного наслаждения, рёв и различные животные звуки. Именно таким образом моё истерзанное и разбитое сознание трактовало эту уродливую музыку. Это было настолько асинхронно, беспорядочно и чуждо, что казалось, будто в этом есть какая-то зловещая, потусторонняя гармония, словно концепция порядка, была абсолютно другой, но интуитивно понятной. Понятной на том уровне, куда мы запрятали все наши животные инстинкты, посадив их на цепь и приставив сторожа по имени «человечность».
Да. Я испытывал страх, который испытывают всего один раз в жизни, ибо страшнее уже не было возможно. Казалось, что с каждой секундой моё сознание рушится и его эфемерные осколки улетают в бесконечную пустоту, охваченные этим внеземным гулом.
Не в силах закрыть глаза или перестать слушать, я лишь тупо уставился вперёд, смотря на разбитый монитор, туда, откуда, как по мне, исходили эти вопли и эпилептические цветовые гаммы.
Изо рта потекла кровь, глаза пытались спастись, заполнившись кровью из разрушенных капилляров, но всё было тщетно – звук и краски проецировались, словно в само сознание, на кору головного мозга, поэтому будь я слепым и глухим, то всё-равно услышал бы и увидел бы тот высокоразмерный хаос, что творился передо мной.
Осколки сознания держались лишь благодаря надежде на скоротечность явления тахиона, хотя я и сомневался, что это он. Но застигнутые потоком времени из мира, что был выше нашего, мы были обречены мучится в этом аду до времени отведенного уже не нами, но существами, что жили по ту сторону тонкой завесы световой скорости.
Но внезапно звук стал тише, ровнее. Собачий лай и мяуканье кошек переросли в писк мышей и крики мучеников, а свет внезапно озарился ещё более насыщенным цветом – это было сияющее золото.
Я уразумел, что вижу перед собой обитателя тех высоких миров, в которые наш эксперимент открыл вход. Золотое сияние постепенно лилось к нам в комнату, заполняя собой центр комнаты. Поток стал эллипсом, а затем приобрел очертания тессеракта. Куб начал удлиняться, и я увидел щупальца из чистого света, что мерзко и приятно обжигали мой разум. Лишь следя за этим божественным и в тоже время богохульным светом, я смог уменьшить давление мелодий и цветов на разум, и повести взор вдоль его прекрасно мерзкого тела. Щупальце устремилось ко мне, став расходится вокруг меня и осуществлять странные, неописуемые движения, во время которого исчезало в четвёртом пространственном измерении и являлось ко мне вновь, не давая передышки больному сознанию, и не давая осмыслить то глубоко противное послание, что оно мне передавало. Вторая щупальца потянулась к моему ближайшему другу и коллеге – Хазифу. Тот сидел в луже собственных испражнений и, не мигая, пуская слюну изо рта, уставился на это непознаваемое существо, чье отражение в трехмерном мире мы наблюдали.
Рядом с ним я увидел самого Гогенштейна. В его руках были его глазные яблоки, а по лицу, словно дорожки из слёз застыла кровь. Он казался мне гораздо старше себя прежнего, его члены ссохлись, а живот впал внутрь, редеющие волосы полностью исчезли с покрытой морщинами головы, оставив от него лишь тень прошлого себя. Виктор словно почувствовал мой взгляд, и сквозь окружающие гармонично агармоничные звуки прокричал:
⸻ Это….не…тахион!!!
Но эта глупая констатация факта была совершенно ненужной и непотребной.
Щупальце исчезло, словно пренебрегая мной. Я сконцентрировал всё свое внимание на этом свете и смог встать, приложив нечеловеческие усилия. Щупальце вновь обвилось вокруг меня, и я хотел было схватить его, но то исчезло и возникло позади меня. Тогда я в полном неистовстве принялся бежать. Бежать вон из комнаты, до лифта. Но, вырвавшись в коридор, мне легче не стало. Прямоугольный коридор потерял свои очертания, став кругом и я годами бежал по этому кругу, стремясь, наконец, найти лифт.
И тут всё закончилось. Вместе со звуками и переливающимися цветами исчезло и моё сознание.
Очнулся я лишь спустя два месяца, в Аркхеме, в больнице для душевнобольных. Как рассказали мне врачи, меня нашли у дверей лифта, с протянутой рукой, что хотела дотянуться до кнопки вызова. Сначала доктора не отвечали на мои вопросы о судьбе моих товарищей, лишь спрашивая о случившимся. Но я не отвечал, не мог. Ибо описать тот неописуемый ужас и боль – значило ограничить, обозначить его. А этого человеческое сознание сделать не могло.
«⸻ Вас приветствует федеральный блок новостей! В НИИ «Линия будущего» были найдены три десятка изувеченных трупов, что, согласно официальному заявлению властей, погибли из-за неполадок с проводкой. Из тридцати двух присутствующих на эксперименте, лишь один, Иоганн фон Крайн, смог выжить, вовремя покинув комнату. Но и это тяжело назвать счастьем – мужчина, по слухам, страшно изувечен и находится без сознания. К нему в палату не допускают ни родственников, ни журналистов. Счастливчиком можно назвать лишь профессора Хазифа аль Мареда, что не явился на испытание. К сожалению, репортёры не смогли найти его, дабы взять комментарий о случившимся.
