Горные хребты. Под толщей снега

Последний день августа знаменуется облачностью и густым туманом. Воздух влажный и будто тяжелый, спертый, пахнет дождем, но не свежестью. Чимин сидит на крыльце, пока Юнги готовит им завтрак. На завтрак сегодня воздушные, толстенькие сырники и сублимированные фрукты, на которые Чимин плотно подсел. А еще головная боль. Она разбудила Чимина очень рано, подняла раньше петухов и только-только начала утихать. Может, дело в меняющейся погоде, а может еще в чем, точно неизвестно. За спиной слышится шорох: Юнги выходит из дома и садится рядом на деревянные ступени, расстояние между ними сантиметров тридцать — самое то. Не слишком близко, чтобы чувствовать дискомфорт, и не слишком далеко, чтобы ощутить неловкость. Юнги тянется рукой к Чимину и поправляет сползшую с плеча вязаную кофту. Делает это настолько аккуратно и невесомо, что даже не касается его голой кожи. Чимин уже успел заметить, что Юнги о нем заботится. Заботится без задней мысли, либо очень хорошо эти мысли скрывает. Потому что ни разу он не пытался замаскировать откровенные прикосновения под невинные. Если Юнги поправляет на нем одежду, то трогает именно ткань, если протягивает какой-то предмет, то не пытается столкнуться пальцами. Если поддерживает Чимина в огороде, споткнувшегося обо что-то или поскользнувшегося в больших резиновых тапках, придерживает крепко, но даже не пытается прижать к себе. Юнги сократил дистанцию между ними, но оставил ее приемлемой. Никаких неловких столкновений, никакого сближения лиц, никаких намеков. Нельзя сказать, что Юнги относится к Чимину как к другу или как к альфе, нет, он довольно обходителен, просто нет сексуального подтекста, и это удивляет. Удивляет слишком сильно, потому что моделинг им пропитан. Неважно, какой концепт должен быть на фотографиях, так или иначе все сексуализируется. Модель может быть яркой, с кричащим макияжем, стоять в откровенной позе. Вызывать страсть, вызывать возбуждение. А может быть более летящей, очаровательной, нежной, однако в кадре обязательно будет скрытый элемент, заставляющий альф возжелать омегу. Игриво оголенное плечо, вроде как невинно закушенная губа, кокетливый взгляд из-под опущенных ресниц. И, если смотреть в общем, если смотреть в целом, раскусить тяжело, однако по отдельности все эти элементы работают. Да и без фото интима хватает. Флиртующие между собой модели, жадно смотрящие фотографы, желающие обладать спонсоры. Чимин окружен этим с довольно раннего возраста. И даже не юного, а детского, когда еще не знал ничего о течках. В те годы он был защищен от откровенных приставаний и тем более интима, но атмосфера все равно ощущалась. А сейчас, к двадцати четырем, Чимин прекрасно знает, как работает все в этом мире. Как взаимодействуют альфы и омеги, тем более, когда первые имеют больше власти и влияния, а вторым нужно попасть под их крыло. Чимину это потребовалось довольно рано. Задолго до совершеннолетия, когда пришло время переходить из детской категории во взрослую. Когда его тело начало меняться, когда кожа стала страдать от подростковых обсыпаний, когда гормоны шалили, и он перенес свои первые две течки. Именно в тот момент количество договоров начало снижаться, и будущее встало под угрозу. Когда ты маленький красивый малыш, ты востребован, когда ты долговязый подросток, симпатичный, но еще до конца не сформированный и потерявший все свое детское очарование, становишься ненужным. Многие заканчивают свою карьеру именно в этот период, если, конечно, у них не находится каких-то изюминок во внешности или особой энергетики, передающийся даже через объектив. У Чимина не было ни того, ни другого. Он просто оставался симпатичным омегой с большими губами и выгодным для макияжа разрезом глаз, но подобных сотни, если не тысячи. Однако у него был большой опыт работы с камерой, а еще спокойный характер или, скорее, подавленный. Никаких истерик и скандалов, идеальное поведение, прекрасное воспитание, усидчивость и послушность. С этим можно работать. Так говорила его мать, так она описывала сильные стороны Чимина, подходящие для работы. Так она давала понять, что юный омега готов выполнить абсолютно все, что от него потребуется. Чимин выполнил, а через неделю, на его шестнадцатый день рождения, мама разрешила съесть ему жутко калорийное пирожное. Сейчас Чимина от них тошнит. — Котенок? — Что? — Я говорил с тобой минут пять, но, кажется, беседовал со стенкой, да? — Извини. Юнги фыркает и отмахивается. — Последнее время ты летаешь в облаках. Все в порядке? — Солнца становится меньше, возможно, у меня осенняя хандра. А что ты говорил? — Во-первых, что завтрак готов, пойдем кушать, во-вторых, что сегодня ежегодный праздник. Будем поднимать тебе настроение. — Праздник? — Да. В честь уходящего лета, тебе понравится.

***

Когда Чимин вечером идет по улице с Юнги, он уже знает всю историю. Хотя, может, и не всю, но информации достаточно, чтобы вдохновиться. Этот праздник уходит своими корнями в древние времена, когда во всем мире существовала только одна маленькая деревенька, сокрытая в горах в тысячах метрах над уровнем моря. Снежных барсов насчитывалось всего-лишь сотня, не больше. Они жили обособленно, жили скромно и издали наблюдали за человеческими войнами. И только когда время стало более мирным, а дележка за территории перестала быть такой кровавой, оборотни решили открыться миру. Связь налаживалась, обмен знаниями проходил мирно и увлеченно, прогресс достиг горной деревеньки — домики стали строиться тут и там, и население росло, как на дрожжах. Однако оборотни не забывали свои истоки, и каждый год, в последнюю ночь августа, прощались с летом и отдавали дань своим предкам. Тем, которые вели охоту, которые переживали сложную зимовку, сражались с голодом, холодом и болезнями. С приходом эволюции эти проблемы и вовсе отошли на второй план, но традиция осталась. По легенде, когда лето прощается с миром, его дух проявляется в виде снежного барса, умело прыгающего по отвесным скалам. Считается, что он содержит в себе все души оборотней, живших когда-либо на планете, и с приходом осени одним огромным прыжком переносит их из заснеженных хребтов туда, где всегда тепло и много пропитания. Юнги рассказывал это Чимину грудным голосом, низким и хрипловатым, завораживающим. Не как сказку, а как самый большой секрет, великое таинство. Наверное, поэтому сейчас Чимин идет к краю деревни чуть ли не вприпрыжку, мало чем отличаясь от маленьких детей. Их, кстати, насчитывается довольно много, около пятидесяти. И Чимин удивляется, что не видел всех раньше. — А откуда столько малышей? — спрашивает он негромко. — С гор. Ты разве не заметил, что поселение в целом было довольно тихим и пустынным? До осени очень многие проводят время на природе в истинном обличии. Охотятся, развлекаются. Джин с детьми вообще-то тоже редкий гость здесь в летнее время, он просто узнал о тебе и хотел увидеть, а потом остался, чтобы поддержать. Ты видел его в самый первый день, помнишь? Ты тогда обозвал их леопардами и перепугался. — Ох… я не признал. И думал, это была их мама. Надеюсь, Джин не обидится. Юнги давит в себе смешок и успокаивает: — Не обидится. Ирбисы-омеги действительно похожи на самок. Чуть мельче, изящнее, и мордочки милее. Так что то, что перепутал его с самкой, вполне себе комплимент. Да и между мамой-омегой и папой-омегой разницы особо нет. — Я не… не уверен, что отличу девочку-барса от мальчика. Просто я думал, это дикие животные, а у них нет омег. Так что… Но я скажу Джину, что он похож на кошечку, — хихикает Чимин. — Он будет счастлив.

***

На окраине, за самыми высокими домами, где заканчиваются резные заборы и начинаются пологие, холмистые склоны, стоит длинный деревянный стол, обильно накрытый для праздника. На нем, украшенном яркой скатертью с алыми маками, лежат аппетитные шашлыки, маринованные в ароматных травах и специях, посыпанные лучком. Рядом небольшими порциями выставлены вяленые мясные деликатесы, издающие насыщенный аромат, вызывающий аппетит. А еще пироги и пирожки, как маленькие произведения искусства, украшают большие тарелки. Жареные и печеные, абсолютно все представляют собой форму котиков в разных позах. И сидячих, и свернутых клубочком, и выгнувших спину. Их золотистая корочка блестит, а изнутри доносятся ароматы капусты, мяса и сладких ягод. На закуску свежие овощи, заранее помытые и порезанные небольшими ломтиками. А еще домашние сыры: совсем белые с крошечными дырочками и желтые, отверстия в которых напоминают собой тоннели. — Это летние дары, — говорит Юнги, — Когда всего в изобилии и можно не переживать за голод. Сегодня все должны наесться от души и с уважением проводить лето. Поблагодарить его за урожай и мясо. Сейчас у нас своя ферма со скотиной, но раньше животные были дикие. И их количество зависело от зелени. Если трав, кустарников и ягод в излишке, значит, травоядных будет в округе больше, и охота выдастся на славу. Всех котят получится прокормить и вырастить, семьи никого не потеряют, и оборотни не исчезнут. Юнги объясняет, подводя Чимин к столу и подцепляя кусочек сыра, протягивает ему. — Держи. Попробуй, один из лучших сортов. А потом возьми какой-нибудь пирожок и ходи с ним. Делай вид, что постоянно что-то жуешь, потому что здесь всегда предлагают угощения, а отказываться нельзя, чтобы не прогневать дух лета и снежного Барса. Понятно? — Да… — И я серьезно, это наша культура, наши традиции, увижу, что блюешь где-то за кустом, затолкаю в тебя целый пирог, понял? И прослежу, чтобы он остался внутри. — Я очень хорошо умею делать вид, что ем. Юнги кивает и расслабляется. — Я знаю. И знаю, как мастерски ты от еды избавляешься. Но сегодня нельзя. Это будет прямое оскорбление, такое даже Джин не простит. Поэтому будь осторожнее. — Перестань, пожалуйста, — просит Чимин, а после указывает на множество веток и поленьев, — А это что? — Чуть позже будем жечь костер. А цветочные венки вокруг — детки делали, это дары духу лета, прощальные украшения для него. Я бы и тебя подключил, но ты хандрил весь день. И не обижайся, котенок, я не хочу тебя пугать, просто сейчас как никогда прошу тебя об уважении к нашему народу. — Я буду хорошо себя вести, — хмыкает Чимин и даже позволяет себе состроить забавную мордочку. Юнги в ответ только улыбается, а после оставляет Чимина одного. Это не пугает и не расстраивает. Чимин знает, что в любой момент может вернуться в дом и провести вечер в тишине и спокойствии, но пока не планирует. Он берет один из кувшинов, принюхивается и наливает в пустой стакан. Пробует на вкус — хорошо, на алкоголь не похоже, но и на привычный сок тоже. Сахара явно чуть меньше, на вкус с кислинкой, но Чимину нравится. Он дожевывает сыр и бегает глазами по столу, выбирая, что ему такого взять для отвода глаз. Это что-то будет по итогу выброшено, поэтому Чимину попросту жаль. Все пахнет просто потрясающе. А он не ужинал. Для него это не в первой пропускать приемы пищи: не только его привычка, а буквально обязанность, но последний месяц… Последний месяц Юнги носился с ним, как птичка-мама, запихивая все в клювик, даже если клювик не хотел открываться. И сейчас Чимин чувствует голод. Довольно сильный, и ощущения неприятные. Они ярче, чем раньше, и это раздражает. С утра были сырники, на обед легкий постный супчик, на который Чимин уговорил Юнги. Супчик это хорошо, сырники — не очень. Они были сладкие, с добавлением муки. А Чимин еще и съел целых два, черт. — Попробуйте вот эти, я маме помогал делать, они самые вкусные! Чимин поворачивается, Чимин опускает глаза и видит маленького альфочку лет шести, не больше. Он широко улыбается, показывая две дырки вместо передних молочных зубов, и тычет на тарелку с пирожками. — Они с клубникой, клубнику я тоже сам собирал, она у нас в огороде самая сладкая! Альфочка подбоченивается, выпирает грудь и говорит самым уверенным голосом из всех, которые Чимин когда-либо слышал у деток. А следом вспоминаются слова Юнги, который предупреждал, что отказывать невежливо. Да и без соблюдения традиций Чимин понимает, что расстраивать ребенка слишком низко. Наоборот надо похвалить и поддержать такое юное дарование, чтобы и дальше помогал матери. Чимин прикусывает губу, позволяя себе еще пару секунд сомнений, а после все же берет печеный пирожок, откусывает кусочек и тут же чувствует на языке сладость клубничного варенья и небольшие, но цельные ягодки. — М-м-м… Чимин жмурится, смакуя десерт, и еле сдерживается, чтобы не растечься по земле, как варенье по его рту. — Я же говорил! Мама, мама, омеге Юнги понравились мои пирожки, значит, он у нас останется, да? Он такой красивый! А ты тоже была красивая, когда была молодая? Чимин выпучивает глаза, оборачиваясь, запечатляя четкий кадр с подзатыльником. Но не от матери, а, по всей видимости, от отца, а следом строгие объяснения, почему мама у них самая красивая когда всегда. Чимин с такой политикой согласен, ему добавить нечего, так что он просто жует, заедая неловкую ситуацию. Следом за пирожком Чимин пробует еще один кусочек сыра, потом тащит лучок с шашлыка, за лучком сам шашлык, за ним подсоленные огурчики, а когда тянется к еще одному пирожку, от которого явно пахнет жаренной капустой, на его талию ложится теплая ладонь. — Вкусно? — Я… — Чимин смаргивает пелену, которая, кажется, образовалась у него перед глазами, и концентрируется на лице Юнги. — Я испугал тебя? Извини. Юнги молниеносно убирает руку, но не отдергивает ее, а скорее очень быстро, но плавно отводит и улыбается. — Я слышал, как Бём хвалился всем, что ты оценил его пирожки. Правда такие вкусные? — Да… правда. Чимин немного запинается, осматривает взглядом стол и отступает от него на шаг. В глазах Юнги мелькает сожаление, и Чимин вздыхает. — Я не страдаю перееданием, но контроль я явно потерял. Ты не виноват. — Если бы я не подошел, ты бы съел еще как минимум пирожок. Вот этот. Юнги берет один с тарелки и подсовывает под нос Чимину, но он отстраняется. — Не этот. И мне достаточно. Я сожрал за последние десять минут суточную норму, если не больше. — Не сожрал, а съел. И не суточную норму, а меньше одного моего приема пищи. — Ты не я. — Согласен, но я все еще не вешу центнер, а гораздо-гораздо меньше. — Ты альфа. — А ты омега, а не Дюймовочка. Я не заставляю тебя есть дальше, но я надеюсь, ты помнишь о нашем уговоре? Чимин отворачивается от пирожка, от стола и от Юнги тоже, поджимает губы и кивает. — Здесь что-то планируется, кроме угощений? Иначе я вернусь в дом. — Не злись и оставайся. Скоро будем жечь костер.

***

Первые искры и всполохи огня появляются, когда солнце скрывается за горизонтом. Цветочные венки, что разложены вокруг огромного кострища, выглядят потрясающе на фоне оранжевых всполохов. Их цвет меняется, добавляются красные оттенки, и Чимин завороженно смотрит, как некоторые лепестки от сильного жара начинают подворачиваться. А Чимину тепло. Он кутается в вязанную кофту и обнимает себя за плечи. Время промелькнуло незаметно, а он толком никак не поучаствовал в празднике. Половину времени провел у стола, превратившись в жадную свинью, а после корил себя за это. И, возможно, продолжал бы дальше, если бы его не сцапали в крепкие объятия. — Давно не виделись, ты совсем меня в игнор кинул? — Ты ожидал чего-то иного, Гуки? — Может, благодарности? — Благодарить за ублюдочность? Чонгук вздыхает, ерошит Чиминовы волосы. Турзучит его всего, как мягкую игрушку, а после переходит к щекотке, добиваясь едва различимого смешка. — Чимини, ты нашел Юнги, альфу, который заботится о тебе и готов таскать на руках, а не вытирать об тебя ноги. Ты нашел Джина, который относится к тебе если не как к сыну, то как к младшему братишке точно. Любит тебя и оберегает. Ты нашел в целом это поселение, где никому от тебя ничего не нужно, никто ничего не требует, а только отдают. Так что тебе не нравится? Что ты стал человеком, а не дерьмом? — Чонгук… Я потерял маму, я потерял работу и всю свою жизнь. Ты издеваешься надо мной? — Твоя жизнь была говняной. — Но она моя! А вы решили, что можете ее отобрать. И ты ведешь себя будто так и нужно. Будто мы живем во времена крепостного права, где права у меня как раз нет. Я как раб, к которому временно относятся со снисхождением и не заставляют пахать, потому что приглянулся барину. Но долго ли это продлится? — Пока не раскроешь глаза. — Да пошел ты. Чимин отталкивает от себя Чонгука, тот не отталкивается, и приходится самому отступать на шаг, Чимин вообще подумывает покинуть это мероприятие, но не успевает, потому что перед костром вдруг возникают несколько оборотней. Чимин замирает сначала испуганно, а после восхищенно. Барсы огромные, взрослые и красивые. Они начинают кружить вокруг друг друга, припадая к земле. Их хвосты то напряженно повисают, то начинают качаться маятниками, а после раздается громогласный рык, и величественные коты бросаются друг на друга. Чимин испуганно вскрикивает, Чонгук подскакивает тут же, чтобы успокоить, но натыкается на ладонь. Ладонь Юнги, который с легкостью его отталкивает. Не сильно, но ощутимо, и обнимает Чимина, прижимая к себе. Его запах окружает, обволакивает, дарит спокойствие, и Чимин впервые за все время неосознанно тянется к шее альфы, чтобы вдохнуть поглубже феромон и почувствовать себя защищенным. — Не бойся, они несерьезно. Это боевой танец, имитация охоты и защиты территорий. Они не сделают друг другу больно. — Но выглядит именно так. — Конечно, они показывают, как добывали еду и оборонялись наши предки. Здесь нет места для игр. Это Намджун и Тэхен, я тоже должен быть с ними, как один из владельцев «Симфонии», потомок основателей этого поселения, но я знал, что ты перепугаешься, поэтому решил этот год пропустить. Чимин не знает, стоит ли ему благодарить или нет. Он ведь не просил ничего подобного. Но слова Чонгука всплывают эхом в голове, и Чимин морщится. Альфа, который проявляет к нему заботу, альфа, который дарит тепло, альфа, который сам немного похож на гору, среди которых они находятся. Не внешне, нет. Юнги нельзя назвать крупным: он немногим выше Чимина, пусть и шире в плечах. Шире значительно, но предпочитает мягкие вязанные кофты, которые сглаживают все линии, делая их мягкими. В этих же кофтах ходит Чимин, утопая в них, как в плюшевых одеялах. Ладно, по сравнению с ним Юнги все-таки большой. Но дело не в этом. Дело в его запахе, в его характере и поведении. Юнги может представлять из себя нечто внушительное и даже пугающее, как Эверест. Не каждому дано взобраться и покорить его, очень многие отдают свои жизни в самом начале пути, столкнувшись с холодом, изменчивой погодой и разреженным воздухом с недостатком кислорода. Но еще Юнги может стать стеной, уберечь от проблем, от опасностей, закрыть собой. Это чувствуется, и очень ярко. Не потому что Юнги может придержать, когда Чимин поскальзывается, не потому что он может успокоить, как сейчас, и не потому что он сильнее. Понимание и ощущения уходят корнями куда-то очень глубоко. На клеточный или даже молекулярный уровень. В саму суть. Чимин знает, что его омега уже перестала бояться. Она не скручивается в жалкий комок от колебаний феромона альфы, не скулит, стоит его голосу стать грубее и властнее. Она просто слушается беспрекословно и Чимина заставляет. Альфа лучше знает, альфа поможет, он защитит, не сопротивляйся. Еще лет пятьдесят назад это, наверное, стало бы толчком для создания семьи и свадьбы. Тогда важно было жить в мире с природой, слушать инстинкты и не перечить, но сейчас все поменялось. На первый план вылезли амбиции и здравый смысл. Хочешь жить — умей вертеться. Хочешь быть бедным, голодным неудачником с милым в шалаше, слушай свою омегу, слушай свое сердце. Хочешь что-то из себя представлять, забудь о чувствах. Холодный расчет и ничего больше. У Чимина плохо с холодным расчетом было всегда, зато отлично у его матери, и она проложила им путь через тернии к звездам. А Юнги пытается столкнуть его с Олимпа. И пусть Юнги все еще гора, высокая, с заснеженными пиками, которые разрезают облака, звезды все равно выше. Гораздо выше, и Чимин чувствует, как больно ему падать. Больно не резко, когда кости в труху, череп напополам и брызги крови. Нет, ему больно продолжительное время, весь затянувшийся полет, и представить, каково же будет приземление, страшно. Чимин этого совсем не хочет.

***

В конце выступления два Барса успокаиваются, мирятся и замирают на мгновения, соприкасаясь лбами и жмуря глаза. К этому времени пламя костра уменьшается, становится гораздо ниже, и жар не лижет щеки. Чимин смотрит, как ветром уносит маленькие клочки шерсти, которые были вырваны в пылу «сражения». А после все вокруг стихает, и раздается шепот Юнги: — Посмотри наверх. Чимин запрокидывает голову и глупо открывает рот, когда видит, как по темному небу бежит огромный снежный барс. Чимин понимает умом, что это проекция, но выглядит восхитительно. Особенно, когда вслед за Барсом начинают бегать всполохи северного сияния. Чимин выдыхает пораженное: — Ва-а-у. Мало чем отличаясь от малышей вокруг, и следит во все глаза за ирбисом, который вдруг превращается в маленькую точку и устремляется вниз, как погасшая звездочка. Тишину разрезают детские визги, а после толпа начинает расступаться, потому что дети стремглав несутся в сторону «упавшего» барса, а Чимин видит, как там, внизу холма, в темноте мелькает светлый хвост. — Завершение вечера — догнать убегающего барса, чтобы попрощаться лично, — сообщает Юнги. А Чимин следит, что по холму семенят не только крошечные малыши, но и молодые девушки и юноши. — А мне можно? — спрашивает. Юнги его отпускает, и Чимин, улыбнувшись, бежит. Бежит все еще без плана, без четкого понимания «а что дальше?», но не останавливается. Наконец-то ему представился шанс…