Горные хребты. Под толщей снега

— Десять минут перерыв. — Десять минут обед. Раздаются смешки, Чимин вздыхает. За прошедшую неделю он успел вернуться к работе, и над ним все потешаются. Не потому что он плохо выглядит, а потому что вокруг ходит Юнги и учит всех есть. Буквально всех. А Чимина в особенности. — Ложечку за маму… Чимин закатывает глаза. Юнги смеется. Визажистка, которая и подколола его, наглядно показывает, как широко нужно открывать рот. Чимин открывает, Юнги запихивает ложку с бульоном и рисом. Вкусно, черт возьми. Ну почему так вкусно?! Юнги в этом плане немного старомоден. Он не заказывает доставку, а предпочитает готовить сам. Кухня — это его маленькая римская империя, а он на ней Гай Юлий Цезарь, умеющий делать одновременно несколько блюд. У Чимина уже вся квартира пахнет едой. Не слишком сильно, не так, чтобы провонять одежду и мебель, вытяжка-то работает. Но настолько, чтобы пропитать стены теплом и уютом. Интересно, все дело в этом? В еде? Или почему Чимину стало гораздо комфортнее возвращаться домой? Из-за отсутствия одиночества? Или все же скворчащего на сковороде мяса? Или Юнги со своим густым феромоном? Он уже успел заполонить всю спальню, и даже после проветривания ничего не меняется. Но Чимину это нравится. Чимину от этого хорошо. Настолько, что он берет в привычку ложиться рядом с Юнги на футон перед сном. Ненадолго и без интима. Как два солдатика: ручки вдоль тела, на расстоянии, чтобы даже мизинчики не соприкасались. Так Чимин успокаивается после напряженного трудового дня, от которых успел отвыкнуть. Они лежат не молча, естественно, сверля глупо взглядами потолок, нет, всегда общаются. О настоящем, о прошлом и о будущем. И Чимин чувствует, как по мере этого диалога напряжение потихонечку уходит, мышцы расслабляются, вместо хаотичных мыслей в голове образовывается пустота, и тогда он либо сам перебирается на кровать, либо засыпает на полуслове, и его перекладывает Юнги. Чимин ему за это благодарен. — Наелся? — Да. Юнги проходится по его губам салфеткой, а Хена следом карандашом и тинтом, восстанавливая макияж. Десять минут пролетают молниеносно, и Чимин поднимается, чтобы снова начать двигаться под громкие щелчки затвора. Юнги же накладывает себе рис, заливает бульоном из термоса, который подготавливает каждый день, и усаживается обедать сам. Такой благородный, поддерживает Чимина голодовкой, съедая ни больше ни меньше омеги. То есть картонный стаканчик в двести миллилитров, наполненный мясным бульоном, одну ложку риса и немного кимчи. Это их очередное условие, на которое Чимин согласился, посчитав, что будет не так плохо. В конце концов, его похвалили за улучшения качества кожи. Отпуск повлиял благотворно, надо отдыхать почаще, а не раз за всю жизнь. А еще ему никто не сказал, что он выглядит как жирная свинья, ну кроме матери, конечно. Чимин абсолютно спокойно влетел в подготовленные для него костюмы, не застряв ни щеками, ни попой. Ладно, щеками он все-таки встрял, но только потому что водолазка с узким горлом иного и не предполагала. Фотографы тоже не делали замечаний. И только Хена предупредила, что еще килограммов пять, и лицо придется заужать искусственно, а это больше времени, возни и в целом нежелательно. Но пять килограмм к уже набранным четырем звучит как что-то мистическое, поэтому Чимин просто принял к сведению. Принял и покосился на Юнги, тот улыбнулся в ответ и поднял руки, будто он безобидный и не при делах. Ну конечно. При делах, и еще каких. — Чимин, ты улетел! — Извините. Он смаргивает пелену перед глазами и начинает нормально работать, изображая на лице нужные эмоции, а не глупую растерянность.

***

— Мамы нет? Чимин удивленно оглядывает пустую кухню. — А ты соскучился? — Я… нет… Разговор заканчивается, не успев начаться, а Чимин разворачивается и выходит из кухни, чтобы позвонить. Он действительно не соскучился, просто мама была не рада Юнги. Она вообще всему была не рада и не пропускала ни единого дня, чтобы приехать и проконтролировать. А еще поругаться. С Чимином, с Юнги, с кем-то по телефону. А теперь ее нет, и Чимин напрягается. А если что-то случилось? А если она попала в аварию или не дай бог проспала. Мама никогда не просыпает. — Зачем ты мне звонишь? — Привет, мам, ты просто не приехала, я заволновался. — Ты променял меня на альфу и удивляешься? — Я что? Мам, о чем ты говоришь, как я могу тебя променять? Телефон выскальзывает из рук в мгновение ока, Чимин даже возмутиться не успевает, а Юнги уже клацает по экрану и убирает его в свой задний карман. — Юнги, что ты… — Играю в абьюзера, сначала завтрак, потом все остальное. — Но, ведь… — Котенок, ты удостоверился, что с ней все в порядке, правда? Так какой смысл продолжать разговор, или ты хочешь поругаться и испортить себе настроение с самого утра? Чимин вздыхает, отворачивается и идет для начала умываться, а после еще и ополаскивается, чтобы сбить остаточную сонливость и тревожность. К этому времени он понимает, что Юнги сделал все правильно. Он сделал, как обычно, просто выстроил стену между Чимином и матерью. Толстую, прочную, непробиваемую. — Не понимаю, почему она так тебя не любит, — говорит с обидой, усаживаясь за стол. — Ты тоже долго меня не любил. Чимин смущенно улыбается и дразнится: — Это другое! — Ладно, согласен. Юнги ставит перед ним тарелку с блинчиком из яйца и зеленого лука. — А каша? — Я думал разнообразить, но если хочешь, могу сделать ее. Чимин смотрит на блинчик, размышляет и отрицательно качает головой. — Нет, все в порядке. Просто в какой-то момент мне показалось, что это почти традиция. — Твоя мать не явилась, и я решил, что это знак. Чимин закатывает глаза, но смешок все-таки слетает с его губ. Настроение восстанавливается, а после завтрака становится совсем хорошо. Чимин чувствует себя сытым, живым и здоровым. Полным сил. Пожалуй, это началось еще в поселении, когда его распорядок дня наладился и когда он начал больше есть. Но тогда Чимина мучили мысли о доме, работе и матери, так что он просто не мог чувствовать себя хорошо. Или не мог с этим смириться. Сейчас, когда часть его жизни стала привычной, а изменения идут только во благо, он может заметить, насколько ему лучше. Даже ранние подъемы не кажутся такими отвратительно-выматывающими, как раньше. Чимин лучше спит, лучше ест, лучше работает, и это отмечает уже не только он, но и окружающие. У Чимина как раз завершается съемка новой коллекции одежды, растянувшаяся на несколько дней из-за большого количества переодеваний и других приглашенных моделей. Разные люди в парах, несколько локаций, на которые им приходится выезжать. И везде отмечают, что Чимин стал выкладываться на все двести, а не сто, как раньше. Это подкупает.

***

— Юнги, все хорошо? Чимин спрашивает, когда его отпускают на пятиминутный перерыв. Для обеда еще рано, так что он решает задать вопрос, который его волнует с начала сегодняшних съемок. — Да, а что тебя смущает? — Просто… эта коллекция немного откровенная, и другие модели… А ты так смотришь, что мне нехорошо. — Тебе нехорошо из-за того, что я смотрю на тебя или на других омег? — Ам… на альф? Юнги сначала вопросительно поднимает бровь, а потом, сообразив, начинает смеяться. — Котенок, мне просто интересно. Я не ревную, если ты об этом, и не собираюсь устраивать сцен. Не переживай. — Совсем не ревнуешь? — Абсолютно. Чимин кивает, но хмурится и отходит в сторону. Не то что бы у него были серьезные отношения, их не было, как и особо долгосрочных. Но все-таки, но все-таки. Пару раз случалось такое, что одна ночь с влиятельным человеком растягивалась на несколько ночей и даже недель. И, когда это происходило, групповые съемки с альфами начинали раздражать. Не Чимина, а его покровителей. А один раз ему даже прилетело за слишком откровенный взгляд, который якобы прослеживался на глянцевой обложке. Но тогда вмешалась мама, и все быстро закончилось. Чимин касается кончиками пальцев верхней губы, которая когда-то была разбита, и думает: за что мама тогда действительно переживала? За него или за его внешний вид? Потому что все, что она сказала: «хорошо, что без швов, шрама не останется». Чимин тогда тоже думал, что это хорошо. Не будет наглядных воспоминаний, но, как оказывается, чтобы что-то помнить, не нужно видеть. Можно вообще быть незрячим: все фиксируется не на сетчатке глаза, а на подкорке. — Котенок? — Я нормально… Нагнавший его Юнги смотрит многозначительно. Мускусный запах начинает преобладать, становиться гуще и тяжелее, как зимнее одеяло, приятно придавливающее к постели. — Ты не нормально. Что я сказал не так? Мне нужно было ревновать? Твоей омеге это необходимо? — Нет! Нет, не надо. Чимин вскидывает голову и нервно смотрит Юнги в лицо, ищет в его глазах спокойствие, потому что взгляд всегда выдает. Юнги действительно спокоен, разве что немного встревожен. — Прошло только чуть больше недели, а ты уже скатываешься обратно, — вдруг со вздохом говорит Юнги. — Что? — Тревога, страх, нервозность, и все это на ровном месте. — Я просто вспомнил неприятный случай, я больше не… — Тихо. Юнги не дает говорить, обнимает, прижимает к себе, дает уткнуться в шею, где пахнет лучше и ярче всего. Все остальное перестает существовать, Чимин чувствует, будто попал в какую-то непроницаемую капсулу, очень прочную и безопасную. В которой его никто и никогда не достанет. — Мы с тобой потом это обсудим, хорошо? И я думаю, что пора вообще все обсудить, в том числе и наши с тобой отношения, — говорит Юнги, прижимаясь губами к его уху. — Я тебя расстроил, и тебе нужно уехать? — Нет, мой тревожный сырочек, нам просто нужно обсудить роли в жизнях друг друга.

***

Ответ вроде лежит на поверхности, но Чимин не понимает: что Юнги хочет с ним обсудить? Какие роли? Сценарии дальнейшего разговора разные, но все они Чимину не нравятся, и Юнги тоже что-то не нравится. Может быть, все-таки работа? Другие альфы с Чимином в одном кадре? Или мама? Она сегодня на площадке, она что-то сказала Юнги? Чем-то пригрозила? Или ему просто надоело? Какой адекватный альфа будет ставить свою жизнь и карьеру на паузу из-за омеги? А Юнги поставил. И если сначала он с ним возился у себя дома, то теперь и оттуда пришлось уехать. Выйти из зоны комфорта, выйти оттуда, где все было хорошо и правильно. Чимин прикусывает губу, и на него орет фотограф. В который раз за сегодня? Перехвалили, видимо, Чимин буквально срывает съемки. Но сконцентрироваться не получается. Какого черта он вообще пошел спрашивать у Юнги, все ли в порядке? Ну получил бы потом дома, и все бы встало на свои места… В Чимина врезается кроссовок. Он вздрагивает и вскрикивает с перепугу. Фотограф в бешенстве стягивает с ноги второй. — Пак, ты с кровати башкой вниз сегодня встал или что? — Извините. — Давайте еще один небольшой перерыв. Чимин приболел, не соображает. Я приведу его в порядок. Первой вклинивается мама. Ее пальцы с острым маникюром впиваются в плечи, она оттаскивает его в сторону и что-то говорит, но слова превращаются в шипение. Картинка перед глазами начинает рябить. Чимин чувствует, как жжет глаза, как набегают слезы, как становится не по себе, но не может контролировать это состояние. И кажется, что проваливается еще глубже в себя, чем прежде. — Отойдите. Котенок, глубокий вдох и выдох. Слышишь меня? Вдох и выдох. Вот так. Шипение отдаляется, на его место приходит вполне обычный голос. Голос Юнги. А еще его феромон. Снова. — Как ты себя чувствуешь? У тебя не болит голова? — спрашивает он и касается губами лба. — Температуры нет. Констатирует и проводит большими пальцами под глазами. Легонько дует в лицо, ловит прояснившийся взгляд. — Смотри на меня. У тебя что-то болит? — Нет. — Голова кружится? — Нет. — Воздуха хватает? — Да. — Ты устал. Завтра никакой работы. — Но… — Никаких но. Проведем день вместе. Либо дома, либо выберемся куда-то погулять. И я тебя сейчас не спрашиваю. Чимин скашивает взгляд на мать, та все еще рядом, у нее перекошено от злости лицо. Чимину почему-то не страшно, Чимину почему-то хорошо… Он кивает. И, когда кивает, до него наконец доходит, о чем Юнги хочет поговорить. О каких ролях. Чимин — его омега, об этом было заявлено изначально, и сколько бы он не сопротивлялся, он это тоже теперь чувствует. Чувствует, но не подтверждает. Берет, но не отдает. Он заставил Юнги спать на полу у своей постели, а не в ней. Ни разу не разделся, не показал тело, не дал альфе себя коснуться. Будто им по пять. Будто это в порядке вещей. Юнги, очевидно, это достало. Это нужно исправлять, а начать можно с малого — с послушания. — Хорошо, альфа, — тихо шепчет. Только вместо довольства видит на лице Юнги удивление. Опять где-то налажал. Опять щиплет глаза, но Юнги успокаивающе обнимает, трет ладонью между лопатками, согревая и разгоняя кровь. Мягко целует в висок. — Ты сможешь доработать или мы едем домой? — Нельзя так просто… — Можно. Твое состояние, твое здоровье, ты весь целиком важнее, понимаешь? — Я так лишусь работы. — Найму тебя сам, ты отлично подойдешь для моего корпуса со своим изможденным личиком «до» и счастливым «после», над которым мы еще поработаем. Чимин наконец улыбается. Делает глубокий вдох и выдох, кивает. — Я в порядке. Сегодня, видимо, какие-то магнитные бури. Юнги усмехается. — Мы пропустили обед. Ты голодный. Чимин в неверии расширяет глаза. Юнги хрипло смеется. — Соберись, котенок, и сделай как следует, а потом мы поедем домой нормально есть. Договорились? — Договорились. Теперь ко всему прочему Чимин чувствует еще и голод. Отвратительный день. Просто отвратительный.

***

— На самом деле, я просто хотел узнать, изменилось ли что-то? Юнги ставит перед Чимином тарелку с жареной красной рыбой. Себе тоже кладет и садится напротив. — О чем ты? — переспрашивает непонимающе Чимин. — Я о твоей омеге. Я чувствую, что она перестала пугаться, но признала ли она меня? — Давно уже. — Давно? Чимин ерзает на своем стуле и пожимает плечами. — Да. Юнги, сидящий рядом, улыбается. А Чимин вспоминает, как еще в поселении почувствовал эти изменения. Как его омега перестала заискивать из-за страха, а начала это делать, чтобы понравиться, чтобы быть хорошей. Но тогда во главе все еще стояла логика, а сейчас? Что во главе стоит сейчас? — Юнги, ты правда так богат? — Так это как? Я ведь говорил тебе, что прибыль делится на всех, а не только на троих совладельцев. Но мой личный доход, мягко говоря, выше, чем средний по столице, а что? — Моя мама… — Переживаешь, что я не подходящий жених по кошельку? Чимин приоткрывает рот, чтобы начать отрицать, но не делает этого так яро, как хотел в первую секунду. — Дело не в этом. Я не верю, что с милым рай и в шалаше, но это точно не про тебя. Я просто не понимаю, почему она тебя слушается. Я бы подумал, что это из-за твоего феромона, но мама обычно на такое не обращает внимание, она обращает внимание на статус. Но если бы ты ей сказал, кто ты, то тогда она, наверное, должна была пересмотреть свои взгляды и поменять отношение к тебе на хорошее, но этого не происходит. — Ты хочешь честно, Чимин? Или сказку про задетую честь и гордость? — Честно. — Она знает, кто я, мы общались без тебя. Она знает, что у меня больше подвязок. Она знает, что и законом на меня не надавить, поэтому уступает. А ее ненависть обусловлена тем, что я лишаю ее кормушки. Ты ее проект, Чимин. Не ребенок, не сын и даже не человек. Ты бизнес-план, который был отлично запущен и приносил доход, а я угрожаю твоей работоспособности. И я не могу стать твоим альфой, твоим мужем и отцом твоих детей, только ее партнером и твоим спонсором, тогда она будет рада. В любом другом случае она будет меня ненавидеть. — Это Чонгук тебе опять… — Нет, котенок. Это не Чонгук. Я здесь с тобой и умею в анализ. И, если ты переборешь страх, который мешает тебе открыть глаза на правду, ты тоже все поймешь. Но можешь и не открывать, я и без этого прекрасно справляюсь. Чимин молчит и ковыряет рыбу вилкой. Аппетит никуда не делся, Чимин все еще голоден после работы, но любой кусок, который он запихнет сейчас в рот, может встать поперек горла. — Сколько еще ты сможешь справляться? — Полтора месяца, потом мне нужно вернуться к работе. — И ты уедешь? — Не совсем, я буду утром уезжать и вечером возвращаться. — А если я стану платить тебе за работу секьюрити по-настоящему? — Прости, котенок, но у меня обязательства перед множеством людей. Поэтому сейчас у меня на повестке дня научить тебя отстаивать границы самостоятельно. — А если не выйдет? Юнги усмехается и говорит: — Ешь, Чимин. И Чимину приходится замолчать.