Горные хребты. Под толщей снега

Что чувствуют дети, когда им говорят, что родители их не любят? Злость? Обиду? Желание доказать, что это неправда? Чимин не ощущает ничего из этого, и даже пресловутый страх успевает отступить. Чимин просто отстраняется от Юнги и, кажется, от всего мира, предпочитая побыть с собой наедине. С собой наедине, окутанным в запахе альфы. Чимин давно не ребенок, и ему пора бы сепарироваться от матери, ему остался буквально месяц до двадцати пяти, и он, наверное, подзадержался у ее юбки? Стоит оглянуться по сторонам, самостоятельно расставить приоритеты. Потому что Чимин не уверен, что они расставлены верно. Что ему так удобно и комфортно. Пожалуй, обида все-таки есть, и именно она диктует ему сделать какую-то гадость, сделать назло. Разрушить абсолютно все, что его мама выстраивала кирпичик за кирпичиком, но тогда Чимин просто разрушит свою жизнь. Оно того стоит? Неизвестно. Все, что Чимин знает, что ему хочется обратно в горы. — Котенок, уже прохладно, давай прикроем? — Не хочу. Юнги больше не предлагает, он просто берет плюшевое одеяло и аккуратно заматывает Чимина вместе со стулом, на котором он сидит перед распахнутым настежь окном. — Решил похандрить? — Просто захотелось, как тогда. Выйти на крыльцо и посидеть на ступенях. Посмотреть на дождь, послушать, как он барабанит по козырьку и крыше. Как капли ударяются о землю и отскакивают. Подышать свежим воздухом и поесть крошечных огурчиков. — Крошечные огурчики уже, к сожалению, отошли, но все остальное можно устроить в любой момент. — Ты будешь рад, да? — Конечно. Чимин кивает, потому что вопрос риторический. Естественно, Юнги понравится, если Чимин уедет из этого чертового города в маленькое поселение и будет там доить коров и подвязывать кустики с помидорами. Если будет есть три раза в день, станет толстым, неповоротливым и никому не нужным, кроме своего альфы. Да и ему тогда тоже перестанет. И останется абсолютно один, без денег, без работы, как мама и говорила… — Почему вы с Чонгуком так уверены, что она плохая? Это потому что я худой? Но модели все худые. Так и должно быть. Ты знаком с балеринами? Или с фигуристами? Везде и всегда есть недовес, если того требует карьера. Или ты думаешь, что их всех не любят родители? — Нет, Чимини, проблема не в том, сколько ты весишь. Проблема в том, как она с тобой обращается. Вся ее нелюбовь, котенок, отражается на тебе и в тебе. Родители — это первые люди в нашей жизни, которые обязаны прививать любовь к себе, а ты себя ненавидишь. Откуда это пошло, как думаешь? — Я не ненавижу себя… — А если ты встанешь на весы? — Я знаю, что я поправился, но мне не делали замечаний. Значит, пока все в пределах нормы. Мои щеки, конечно… — Котенок… — Это не ненависть, Юнги, это факт. Они просто слишком большие; природа обделила меня особенной красотой, и мне нужно за собой следить. Но я не ужасен, не уродлив, я просто… — Ты очень красивый, котенок. — Юнги, зачем ты? — Я серьезно. Очень красивый омега. Твой овал лица, твои пухлые губки, твой замечательный прямой носик с крошечной горбинкой, идеальный разрез глаз. Ты видел свои фотографии? На них ведь нет грима, правда? Тебя не превращают из Гринча в Снегурочку: все, что делают, это подчеркивают твои черты. Выделяют все твои плюсы, делают их ярче. Пара взмахов кисточкой, и вместо моего сладкого котенка целая модель с миллионными контрактами. Так почему, смотря в зеркало, ты видишь не прекрасного молодого мужчину, а просто Чимина, который поднабрал? Это твоя любовь к себе? — Это все из-за истинности. — О, нет, малыш. Из-за истинности я бы принял тебя любым, это правда. И косым, и хромым, и рябым, но истинность не может сделать тебя красивее, ты таким ко мне уже пришел, понимаешь? Пойдем-ка. Юнги разматывает его и достает из кокона, не обращает внимание на жалкие попытки сопротивления и тащит в спальню, ставит перед туалетным столиком с зеркалом, сам становится позади, прижимаясь грудью к спине. — Сравни-ка нас, а? У кого больше и выразительнее глаза? — Юнги… — У кого, я спрашиваю? — У меня. — У кого не типичный приплюснутый нос, а прямой и аккуратный? — У меня. — У кого небольшой рот, но при этом пухлые губы? — У меня… — Кто, строя глазки, выглядит самым очаровательным в мире бейбиком, которому хочется отдать все на свете и даже больше? — Юнги… — Кто получит по жопе, если не ответит? — Я? — Ты. — Но ты альфа, Юнги. Ты и не должен быть очаровательным… — Во мне и брутальности с гулькин нос. Так что, котенок, «не уродец и на том спасибо» у нас в паре я, а вот ты красавец, и даже не пытайся с этим спорить. Чимин не спорит, он просто рассматривает себя в зеркало. Рассматривает глазами Юнги, а после переключается на самого альфу. Если отодвинуть все шепотки в голове, то Чимин готов признать, что просто «не уродцы» не про них обоих. Потому что Юнги вообще-то красив. Да, по большей части он не выглядит слишком мужественно, он довольно мягкий, а дома и вовсе растрепанный — домашний такой котяра. Которого непременно хочется погладить и прижаться к его теплому мохнатому боку. По сравнению с ним Чимин действительно котенок. Туповатый, даже безмозглый, творящий какие-то глупости. Интересно, Юнги видел его таким всегда? Растерянным, напуганным, брошенным мамой-кошкой на произвол судьбы, с дуру жрущим вместо вкусного корма наполнитель для лотка? — Чего ты так загадочно улыбаешься? — Да… задумался, почему ты называешь меня котенком? — Потому что я буквально кот, а ты мой миниатюрный котенок. Ты так же осторожно и любопытно передвигался по моему дому. Ну и из-за Джина, конечно, ты уже забыл? — А, третий котенок… И правда забыл. Чимин без задней мысли откидывается назад на Юнги. Сначала он не хотел вставать и уходить от окна, теперь хочет как можно дольше вот так стоять на одном месте. Он вспоминает свой отпуск, теперь в голове Чимин называет его именно так, а не похищением, как раньше. И кажется, что после него прошло не чуть больше недели, а как минимум год. По крайней мере, усталость накопилась именно такая. Вроде еще вчера утром Чимин считал, что теперь лучше спит и чувствует себя хорошо, а потом одно недопонимание, и фотосессия по ощущениям превратилась в разгрузку вагонов. Это неправильно. С этим нужно что-то делать, потому что изматывать самого себя непонятными мыслями кажется странным и неуместным. Как Чимин с этим жил раньше? С постоянным ощущением тревоги и ожиданием чего-то плохого? А еще с голодом… — Сколько еще до обеда? — Проголодался? — Да. Юнги открывает рот на мгновение, а после его захлопывает и непринужденно улыбается. — Значит сейчас, пойдем. — Ты хотел понудеть, да? — Хотел. — Ты так очаровательно беспокоишься об этом, но я не анорексик. Даже если ты успел в это поверить. Юнги, мой отказ от еды обусловлен моей работой. И хорошо… ладно, возможно, только возможно, меня может периодически заносить, но я не настолько болен, чтобы бояться говорить о еде. И, если я не позавтракал, можно понудеть на этот счет. — Если бы ты позавтракал, котенок, то дотерпел бы до обеда. Чимин сначала улыбается, а после начинает хихикать, идя вслед за Юнги и держась за его руку. — Я думаю, что это даже мило… — Почему? — Думаю, что я просто… ощущаю заботу. Юнги оборачивается и подмигивает. — Это она и есть, котенок.

***

Щелчок. Щелчок. Щелчок. Смена позы, смена позы, смена позы. Минутная остановка, подбежавшая визажистка, за ней парикмахер. Взмахи кисти, шипение, с которым выплескивается лак для волос. Тут поправить, там подтереть, и снова идеально. А после: Щелчок. Щелчок. Щелчок. Матери нет на площадке. Чимин спокоен и собран. Чимин даже игрив. Он подмигивает в камеру, а после и Юнги. Выходит из-под выставленного света, спешит к своему альфе, вдыхает феромон с его шеи и плевать, что вокруг так много людей и что такое проявление близости не слишком корректно. Чимин же не малыш, чтобы успокаиваться таким способом. Но Юнги сказал, что это нормально. И что если Чимину надо почувствовать себя под защитой и в безопасности, то он может это делать. — И как мне выстраивать свои границы, когда мои границы это ты? — спрашивает тихонько. — Мы найдем тебе нового менеджера и охрану. Ты будешь строить свои границы, а они их охранять вместо меня, хочешь? — Хочу. — Договорились. Юнги гладит его по спине и хочет поцеловать. Чимин это видит, он это знает, хорошо умеет разбираться в вожделении. Но с Юнги это кажется уместным, а еще волнующим. Чимин будто снова зеленый юнец, которому в новинку все взгляды, поцелуи и касания. — Юнги, давай сходим на свидание? — Конечно, куда ты хочешь? Чимин задумывается, а после приподнимается на носочки и шепчет Юнги на ухо: — Домой. И, пока тот смеется, Чимин возвращается под вездесущую камеру. Вот это да, он дал понять, что его задолбала работа, и мир не рухнул. Это что-то новенькое.

***

— Хочешь, я позвоню твоей матери, и мы отрегулируем расписание? Облегчим его? — Нет. Не нужно. Это моя работа. В смысле, именно работа, не хобби. Ты оставил свою на какое-то время, но знаешь, что тебе нужно вернуться. Ты сам говорил мне за обязательства, и, я думаю, ты понимаешь, сколько всего накопится в твое отсутствие. У меня нечему копиться, поэтому я могу просто все потерять. Я работаю, пока я молод. Но с каждым годом моя востребованность будет становиться все ниже и ниже, пока я не найду себя старым, обрюзгшим и никому не нужным. — И тогда мы наконец заживем, да? Чимин фыркает над подколкой Юнги, а после задумчиво спрашивает: — Скажи, Юнги. А у нас когда-то будут дети? — Конечно, почему ты спрашиваешь? — Просто ты кот, а я нет, и… — То есть ты зашел издалека, да? Не волнуйся, у нас родятся обычные дети. Ген оборотней сильнее, так что с очень большой вероятностью они смогут обращаться. Но не внутри тебя точно и, скорее всего, не в первые месяцы жизни. Все на инстинктах, папа человек и дети тоже, чтобы кушать им нужно быть людьми, и они ими будут. Так что не переживай. — Значит УЗИ не покажет котят? — Абсолютно точно нет, это невозможно. Чимин кивает, а после смешливо тянет: — А жаль, они меньше младенцев и не кричали бы по ночам… Юнги над ним смеется.

***

Рестораны остаются позади, как и вообще все, где можно оставить кучу денег. Чимин к таким местам приучен и привычен, но с Юнги хочется другого. Альфа непременно вписывается в помпезные залы с официантами, которые держат одну руку за спиной и говорят «сэр», однако у Чимина Юнги ассоциируется со спокойствием. С отдаленностью от городской суеты, с вкусной едой, с грязью под ногтями из-за работы в огороде, с домашним парным молоком и мычащими вредными коровами. А еще со свободой. Да, сначала идет свобода, потом знак равно, а после Юнги. Поэтому Чимин просто одевается потеплее, покупает им двоим по большому стакану горячего кофе и водит Юнги кругами по парку. Погода вообще-то паршивая, с неба идет мелкая морось, оседая на коже тончайшим влажным слоем и лишая волосы какого-либо объема, но на это как-то плевать. Ему хочется дышать. Дышать настолько глубоко и настолько чисто, насколько это возможно на зеленом островке посреди шумного мегаполиса. — Это, наверное, трудновыполнимо, да? — Что именно, котенок? — Совмещать меня и работу, — уточняет Чимин. — Что за глупости? Так живет большая часть планеты. Работают и омеги, и альфы, утром расстаются, вечером видятся, вместе ужинают, вместе ложатся спать, вместе проводят выходные и ездят в отпуск. — Да, но твоя работа за городом, и это далеко не полчаса езды на машине. — Подъем в половину пятого, заканчивать буду раньше. Около восьми вечера дома. Пара часов на поболтать и поужинать. Все решаемо. — В половину пятого? — Это нестрашно. Юнги отмахивается, а Чимину вот очень страшно. Он перекладывает на себя и представляет, как встает по будильнику, смотрит в окно, а там еще ночь. Темная, непроглядная, и даже общественный транспорт не разбавляет ее освещенными салонами. Чимин на автобусах не ездит, кажется, никогда не ездил, но полные автобусы перевозят людей. Когда салоны не пусты, значит, все уже проснулись или еще не легли. А в четыре никого нет. Ужасно. — Как думаешь, может, будет смысл сменить квартиру и, например, перебраться ближе к окраине? — Чтобы ты потом таскался по пробкам? Не выдумывай. — Половина пятого — это раньше петухов, Юнги. Я не хочу, чтобы к тридцати пяти тебя скосило инфарктом из-за вечной усталости и недосыпа. — Шести часов мне будет вполне достаточно для сна. Так, а ну перестань. Поменялись обратно местами, где твоя шапка, несносный омега? Чимин смотрит на строгое лицо Юнги и начинает смеяться. Замечает, как складка между бровей альфы разглаживается, и он снова становится привычно умиротворенным и непоколебимым. — Для шапок еще рано. Угостить тебя хот-догом, будешь? Чимин замечает в отдалении от них уличный киоск, и живот отзывается заинтересованным бульком. Чимин не знает, как проявлять интерес к Юнги и как выказывать благодарность, если не тратить деньги, поэтому он решает тратить. — Угощай. — А еще чем? Юнги задумчиво покачивает стаканчиком и предполагает: — Можно еще раз наведаться в кофейню. Можно поцелуем. — Хоро… поцелуем? — Чимин сбивается со слова, потом с шага и притормаживает, — А куда? — Ага, то есть у меня есть выбор? Ну тогда, естественно, в губы, — поддразнивает Юнги и добавляет: — По-взрослому, умеешь, котенок? Чимин умалчивает о том, что по-взрослому целуют куда пониже, и просто кивает. — Знаешь, я не могу похвастаться огромным опытом в отношениях, но наши жутко странные.  — Тебе не хватает перчинки? Я знаю, что у нас как-то все не по-человечески. Не ярко, не живо, не романтично. Сначала штормило и шатало до морской болезни, а следом сразу в штиль, хоть поднимай паруса, хоть опускай, а корабль без движения. Я просто чувствую, что с тобой нужна осторожность, но если нет — скажи. — Я не знаю, — растерянно бормочет Чимин. И он действительно не знает. Юнги заботится, Юнги защищает. Чимин его признал, и это факт. Но альфа все еще спит на футоне на полу, и первый поцелуй только обещан, но не подарен. А им уже не по десять, чтобы дружить годами, притираться и ждать, когда проснутся гормоны и запустят сердце заполошено стучать, руки нерешительно подрагивать, а губы в предвкушении саднить. — Юнги, я не знаю, как должно быть правильно, я просто думаю, что как сейчас, неверно. — Потому что у нас не как у всех? — Да. Юнги притягивает совсем остановившегося Чимина к себе и обнимает за талию. — У нас с тобой все криво началось. Как по старинным традициям, когда крадут невесту. Я тебя украл, только век не тот. Ты не стерпел и дал отпор, а я, приняв поражение, отпустил. И теперь у нас с тобой все странно, как у знакомых незнакомцев. В одну постель эмоционально рано, а смущенно краснеть слишком поздно. Вот и крутимся вокруг друг друга потихоньку. Но это не так уж плохо, просто тихо и спокойно. Как ранним утром по глубокому снегу, медленно, но верно. — А сначала казалось, что под ним, как под лавиной. Сжимало и давило со всех сторон. — Да уж, герой из меня вышел паршивый. Простишь? — Да я давно. Чимин держит руки закинутыми на плечи Юнги. Осеннее пальто из-за жесткой ткани собирается кривыми складками и неудобно давит в подмышках, но Чимин не отстраняется. Он смотрит альфе в лицо и думает, насколько красивый это момент, насколько подходящий. Тихий, пустынный парк... стаканчик кофе, зажатый в пальцах, и трубочка, торчащая из-за головы Юнги, как антенка. Чимин хихикает и опускает взгляд, чтобы не рассмеяться в голос. — Чего ты, котенок? Я такой смешной? — Ты как телепузик Дипси, и антенка такая же зеленая. Юнги касается волос ладонью, уводит ее назад, натыкается на пластик и клонит голову к плечу со вздохом. — Ребенок. А еще жалуешься, что слишком долго. Как с тобой еще? — Да я… — Пошли хот-доги есть. И леденец тебе на палочке куплю, дитятко. Юнги хмыкает и, отпустив Чимина, берет его за свободную от стакана руку, а свой бросает трехочковым в ближайшую мусорку. — Юнги, ты обиделся? — На котят не обижаются. Пойдем есть, Чимин, а все остальное оставим на потом.