Горные хребты. Под толщей снега

Чимин веселый. Чимин пьяненький. Чимин кричит: — Держи, держи, держи! — пока зачерпывает большой лопатой снег и, покачиваясь и выпадая из галош Юнги, бежит закапывать Чонгука. Чонгук ругается, ковыряется в снегу, придавленный Сокджином и Тэхеном, беспомощно сучит ногами и даже просит пощады. Чимин высыпает ему на голову снег и танцует победный танец. У Чимина сегодня день рождения, точнее, не сегодня, а неделю назад, но праздник-то сегодня. Поэтому, когда он знатно налакался и начал тыкать Чонгуку пальцем в грудь и пытаться выяснять отношения, Сокджин предложил Гука просто закопать. Тэхен, больше не переживающий за его раненную ногу, которая зажила, согласился, и теперь вот. Чимин пляшет, Чонгук отплевывается от снега, Джин с Тэ ржут, а Юнги орет с порога, чтобы Чимин немедленно вернулся в дом. — А ты вообще меня не любишь! — кричит в ответ Чимин, угрожающе наставляет на него лопату и предлагает: — Давайте и его закопаем! Он не выполняет супружеский долг. Чонгук соглашается первым, чтобы не быть жертвой в гордом одиночестве, а там и Тэхен подхватывает. Джин открещивается, но подстрекает Намджуна, который без задней мысли просто толкает Юнги в спину. Чимин наблюдает за инертными шагами Юнги в одних носках по снегу и предполагает, что его прибьют. Обязательно прибьют, но это будет после, а сейчас Чимин опять кричит: — Держи его! — теряя одну галошу, несется закапывать мужа в снегу, щедро так, всего и целиком.

***

— Отлупить бы тебя, — доверительно шепчет Юнги, усаживая Чимина в машину. Расстояние тут в сто метров, но Чимин никакущий, все остальные тоже, и один трезвый Юнги на всю их пьяную ораву. — А ты возьми и отлупи, — пытается заигрывать Чимин, но пьяная икота сбивает весь настрой. Юнги закатывает глаза и тычет пятерней прямо в лоб. Чимин заваливается назад на посапывающего Чонгука, пока его ноги закидывают в салон и захлопывают дверь. Тэхен же сидит на переднем пассажирском, высунувшись в открытое окно, и Юнги, устроившись за руль, предупреждает: — Обблюешь мне дверь, я ее тобой вытру, понял? — Какой злобный ик, котик, ик! — подначивает Чимин, получает очень недовольный взгляд и начинает хихикать. Электронные часы на встроенной магнитоле показывают третий час ночи, и до пьяного мозга доходит, что Юнги вставать с утра пораньше. Чимин перестает смеяться и печально всхлипывает. — Это все из-за меня, да? — плаксиво спрашивает, зажмуривая слезящиеся глаза, и, к своему великому удивлению, которое наступит утром, засыпает.

***

Замечательное утро в двенадцать по полудню, замечательный алкоголь без головной боли, замечательная кровать, пропахшая альфой. Чимин ковыряется в одеяле, трется ногами о гладкие простыни и улыбается тоненькому солнечному лучу, который пробивается сквозь задернутые шторы. Юнги его утром не будил, ушел очень тихо, и Чимину на трезвую голову уже не кажется, что альфа может злиться. Возможно, он вернется усталый и, как вариант, капельку раздраженный, но это просто от бессонной ночи. В конце концов, Юнги мог уйти в любой момент домой, оставив Чимина с друзьями, его… своими… теперь их общими. Именно так, а значит, переживать не стоит. Однако неплохо было бы приготовить ужин, точнее, заказать. Чимин переворачивается на другой бок, щурится, чтобы разглядеть на тумбочке свой телефон, и тянется к нему, на полпути вспоминает, что никакая доставка сюда не поедет, и недовольно цокает. Готовить самому ему не улыбается, да и руки из задницы, так что Чимин решает, что вчера был просто его день и он мог себе позволить и чего похлеще. А готовит Юнги пусть сам, его проблемы, что выбрал такого омегу. Рассуждая на эту тему, Чимин прикидывает, можно ли попросить приготовить Джина, потому что совесть все-таки мучает, и одновременно пролистывает оповещения. Оповещения оказываются нерадостными, а через пару минут телефон разражается мелодией звонка. — Бухёнок проснулся? — деловым тоном уточняет Юнги, пока на заднем фоне слышно щелканье мышки и шелест бумаги. — Проснулся. Ты почему вчера мне не сказал? — Чтобы не переживал. У тебя еще пара часов в запасе. И скажи, где тебе будет комфортнее: дома или у Джина? Я всех предупрежу. — Наверное, лучше у Джина? Ты же еще не вернешься? — Нет, я сегодня задержусь. Сокджин тебя покормит, ладно? — Мне не пять. — А двадцать пять, я знаю, а еще знаю, что в твоей рисоварке пахнет новым пластиком и валяется запечатанная книжка с рецептами, а индукционка настолько чистая, насколько не может быть, если на ней готовить хотя бы в течение месяца. — И на что ты намекаешь? — куксится Чимин, выходя из спальни. — Что у котенка лапки, и чтобы в мисочке что-то было, это что-то должны туда положить кожаные ублюдки. — Ага, только котики вы с Джином, а кожаный ублюдок как раз я. Чимин печально вздыхает от такой аналогии, смотрит на свое отекшее отражение, отчего становится печальнее вдвойне. — Юнги, я должен привести себя в порядок, хорошо? Я позвоню, когда буду готов, — говорит и, не дожидаясь какого-либо опровержения своим словам, кладет трубку. Мда. Чимин тычет пальцем в мешки под глазами, которые больше самих глаз, шлепает ладонями по опухшим щекам и прикусывает обветренные губы, которые вчера облизывал на улице. Видок не то что бы ужасный, он отвратительный. Как и запах. Чимин, раздеваясь, лезет в душ и радуется, что его такого не пытались разбудить поцелуем. А то принца погубил бы не дракон, а сама красавица, дыхнув один разок, и пришел бы сказочке конец. — Пам, пам, пам… — на манер грустного органа выдает Чимин и первым делом хватается за зубную щетку.

***

Никаких сценок и допросов нет. Чимин сидит со стаканом воды и просто слушает адвокатов. Они приехали вдвоем и объясняют, на чем будет строиться защита и одновременно с этим ответное нападение. И помимо этого говорят: — Как ты смотришь на то, чтобы написать доверенность? Нам потребуются выписки из банка и медицинские заключения. Ты можешь заняться всеми этими вопросами сам, но у нас это получится быстрее и лучше. Что скажешь? — Я не уверен… — Чимини, не волнуйся, здесь действуют исключительно из твоих интересов. Поверь, так будет гораздо проще, — уверяет Джин, который до этого просто тихонечко сидел в сторонке. — Точно? Может, позвонить Юнги? — Если тебе так будет проще, — говорит Дэхун. Его голос довольно мягкий, бархатистый и все понимающий, но взгляд цепкий даже сейчас. Он пронизывает Чимина насквозь, сканирует, и после Дэхун продолжает: — Помимо этого, нужно записаться на прием к психотерапевту, в суде пригодится твоя клиническая картина. — Что? — переспрашивает Чимин. — Мы настояли на суде присяжных, Чимин. Поэтому тебе должны сочувствовать, тебе должны сопереживать. Индустрия красоты и развлечений всегда связана с громкими скандалами. Твой случай будет таким, Чимин. Ты жертва моды, жертва красоты, жертва денег, и все это не по собственной вине, а из-за жадности людей, которые стояли над тобой. Давление, невозможность дать отпор, слом личности. Ты станешь прототипом Иисуса, на теле которого увечьями отразились все пороки мира. Потому что наша задача не просто уменьшить сумму неустойки и снять с тебя обвинения о нарушении контракта. Наша задача — сделать так, чтобы заплатили тебе и чтобы не имели больше никакой возможности влиять на тебя в профессиональной сфере ни в настоящем времени, ни в будущем. И для этого потребуется очень много доказательств. Чимин ежится и нервно хватается за стакан с водой. Это все звучит слишком сложно и довольно страшно. Чимин растерянно пьет воду, а потом тихо просит: — Можно я позвоню Юнги? — Конечно.

***

Находясь в спокойной обстановке, Чимин может смотреть на все со стороны, и ему становится не по себе от собственной беспомощности. Теперь он знает, как на него можно воздействовать, как им можно пользоваться, как он не образован в плане документов и финансов. Знает, но взять все в свои руки не может. Просто меняет родителя на партнера, оставаясь таким же глупым и бесполезным. Юнги говорил ему, что на суде Чимин будет отвечать за себя сам. Будет один стоять за трибуной, отвечать на вопросы и обвинения без посторонней помощи, и к этому нужно быть готовым. Что сделал Чимин? На первых же десяти минутах позвонил Юнги и спросил его совета, попросил поддержки. И теперь вот: все встречи перенесены на вечер, когда альфа может сидеть рядом и кивать, когда Чимин кидает на него неуверенный взгляд. — Я бесполезный, — тихо говорит Чимин, ковыряясь в овсянке. Она на удивление совсем не сладкая, наоборот, а еще с обжаренными грибами и курицей. Чимин никогда раньше не пробовал такой подачи, поэтому удивлен. Удивлен и заинтересован, но нервное напряжение мешает поесть. — Котенок, ты не виноват, и по отношению к тебе суд — это нападение, а не попытка добиться справедливости. Из чего мы делаем вывод, что ты являешься жертвой. Жертва не должна быть полезной, жертве должны быть полезны окружающие. Адвокаты, свидетели, найденные улики и близкие люди, которые помогут пройти это все. А тебе просто нужно внимательно слушать, доверять и позволить тебе помочь, хорошо? — Хорошо. — Теперь кушай, пожалуйста, и мы поедем. Встреча с психотерапевтом очень важна. Я уже говорил с ней, так что она в курсе проблемы и в курсе, что нужно собрать клинический анализ именно для суда. Я прошу тебя не врать, Чимин, не увиливать, не пытаться кого-либо защитить и обелить, кроме себя, ты понял? Потому что времени не так много, мы не можем водить тебя на сеансы полгода, прежде чем ты решишь открыться. — Почему ты так груб? — Котенок, я не груб. Я просто серьезен, потому что это очень важно. Это ради твоей защиты. И я знаю, что тебе сложно проходить через это все. Я даже знаю, что ты не готов и до сих пор сомневаешься, стоило ли вообще начинать. Именно поэтому я не мямлю и не уговариваю. Я даю тебе четкий план и указания, чтобы ты не развернулся и не убежал. — Но это пугает меня, Юнги. Ты как будто меняешься. И я начинаю думать, что твоя маска заботливого и любящего альфы спадает, показывая истинное лицо. И все скатывается не в поддержку, а в страх. Юнги тяжело вздыхает и, обогнув стол, наклоняется и обнимает сидящего Чимина. — Никаких масок, котенок. Я клянусь, что твои интересы первостепенны, слышишь меня? Я не хочу, чтобы тебе было страшно, я не хочу, чтобы тебе было больно, но, Чимини… Тебе будет. И ты должен с этим справиться. Сейчас я здесь, я рядом, я могу тебя подхватывать и удерживать на крутых поворотах, но в самый ответственный момент ты будешь один. Стоять перед судом, перед присяжными, перед своей матерью, и ты должен быть готов, ты должен будешь знать, чего ожидать. И тебе нельзя будет искать меня в толпе, котенок. Ждать кивка и одобрения, потому что за тобой будут следить и любая твоя ошибка, промедление и проявление слабости будет использовано против тебя. Именно поэтому я хочу, чтобы ты собрался, чтобы не хватался за меня так отчаянно, чтобы ты начал действовать, понимаешь? Чимин кладет вилку на тарелку и запрокидывает голову, чтобы посмотреть на Юнги. — Я понимаю, но… Лицо Юнги вновь лишается какой-либо мягкости, он поджимает губы, а после твердо говорит: — Ешь, Чимин. И почему-то здесь его интерес не первостепенен.

***

Психотерапевт приятная на вид женщина-бета. С одной стороны, это помогает, потому что не отвлекают посторонние феромоны, с другой, ее кабинет кажется каким-то стерильным. Запахов нет совсем, кроме собственного Чиминова. Кан Сумин с ним в первую очередь здоровается, во вторую представляется, в третью спрашивает, как Чимину комфортно, чтобы к нему обращались. Официальное «вы» в любом случае сохраняется, но, услышав про более неформальный стиль общения, делает свой голос мягче и теплее. В-четвертых, она спрашивает, не против ли Чимин диктофона. Он не против. — Итак, Чимин, что бы вы хотели рассказать о себе? — спрашивает Кан Сумин, а Чимин теряется. Он не особо хочет что-то рассказывать, он предполагал, что это в целом будет похоже на допрос, а не на милую беседу. Так что он просто пожимает плечами. — Тогда, возможно, вы хотите начать с детства? Как проходили ваши будни с того возраста, который вы помните? Чимин задумывается. Как долго он себя помнит? Лет с четырех или пяти? — Думаю, как у всех? Садик, игры, развивающие кружки, ничего особенного. — А как вы стали моделью? — В семь лет, это было в первом классе, проходил какой-то концерт в честь праздника, я уже не помню. Нас, детей, снимали приглашенные фотографы, а потом некоторым предложили сняться в рекламе. Я был одним из этих детей. — Что-то изменилось после этого дня? Чимин снова задумывается, хочет сказать, что нет, но язык не поворачивается. — Просто стало меньше времени на бесполезные занятия. — Какие занятия вы считаете бесполезными, Чимин? — Просмотр мультиков, игры, беганье по детской площадке с другими детьми. — Вам не нравилось этим заниматься, когда вы были маленьким? — Нравилось, конечно. — Тогда почему вы считаете, что это бесполезные занятия? Чимин ежится на кресле, поджимает губы и ощетинивается. — Потому что где я и где те, кто бесцельно прожигал время? Кан Сумин мягко улыбается и перекладывает какие-то бумаги на своем столе, привлекает к этому внимание. Шуршит бумагой, оглаживает пальцами глянцевый край папки, а после снова прерывает тишину. — Чимин, вы можете сказать, что повзрослели в тот момент? — Повзрослел? — Да. Вы ведь стали работать, получать деньги. Ваша жизнь стала комфортнее? — Я был слишком маленьким, поэтому деньги получала мама. Я не знаю… — Чимин морщится и возвращается в своих воспоминаниях в те годы. — Моя жизнь стала… она стала хуже. — Почему? — Мама с папой начали ругаться. Папе не нравилось то, чем я занимаюсь. — Он объяснял причину? Что именно ему не нравилось? Чимин отворачивается и смотрит в окно. Кладет руки на свои колени, сжимает и трет вспотевшие ладони о ткань. — Он считал, что… Он был не прав. Он хотел, чтобы я больше времени посвящал урокам, чтобы ходил на танцы, чтобы проводил время с ним. — А вам нравились танцы, Чимин? — Тогда да. — Что они для вас значили? Как вы пережили, когда их пришлось оставить? — Танцы были… весельем. Там было много других детей, мы не только занимались, но много смеялись и дурачились. У нас был мягкий тренер. Но мама говорила, что это клоунада для нищих. Когда она забрала меня из студии и сказала, что больше я туда ходить не буду, я плакал и даже закатил истерику, но это… детский эгоизм, не более. — А что насчет отца? Чем вы с ним занимались? Вам нравилось проводить с ним время? — Мы ходили выигрывать игрушки в автоматах, ездили в парк или к побережью, когда был большой отлив, там можно было собирать моллюсков, а потом продавать их в прибрежных кафе, покупали тех, что были крупнее, а тех, которые мельче, готовили для нас. Было… весело. — А вашей маме не нравилось такое времяпровождение? — Нет. Это все… это расхищало наш бюджет, а моделинг, наоборот, увеличивал. — Ваши папа и мама сейчас живут вместе? — Нет, они развелись, когда мне было девять. — Вы поддерживаете связь с отцом? — Нет. — Как так вышло? Чимин замолкает. Он перестает смотреть в окно и возвращает внимание к Кан Сумин. Ее взгляд внимательный, но не такой уж цепкий, как казалось. Не паучий, как сложилось ощущение, пока Чимин не держал ее в поле зрения. — Они с мамой расстались на плохой ноте. Он не хотел, чтобы мы жили лучше, чтобы мы жили в достатке. Поэтому мы с мамой пришли к выводу, что с ним лучше не общаться. — Вы были согласны со взглядами своей мамы? — Я… Чимин поджимает губы. Когда-то он скучал по отцу и по их прогулкам, когда-то он не считал, что папа так уж плох, но… — Он ничего хорошего мне не дал. Даже его внешность, передавшаяся мне, все испортила. Эти дурацкие щеки и склонность к полноте. А еще он был слишком пассивным, глупым и эмоциональным, такие люди не добиваются высот, поэтому мне не стоило иметь с ним ничего общего. Оставалось надеяться, что его гены не скажутся так же плохо на мне. — Это ваши мысли и слова, Чимин? Или они принадлежат вашей маме? — Они… наши общие. Да. Тогда, конечно, я так не думал. Я был слишком мал, чтобы что-то понимать. — Хорошо, Чимин. Кан Сумин меняет свое положение в кресле, дружелюбно улыбается. — Давайте пока оставим ваше детство и перейдем в настоящее. Как сейчас обстоят ваши дела? Вы все еще занимаетесь моделингом? — Вы же знаете, что нет. — Я знаю только общие черты, то, что мне сказал господин Мин, но у вас с ним могут быть различные взгляды, поэтому я хочу слышать все от вас. — Он сказал правду. Я попытался разорвать контракт, но агентство на меня подало в суд. — А какие отношения у вас были с агентством? С руководством? С рабочей командой? — Все рабочие вопросы решала мама. А с командой… — Чимин пожимает плечами. — Зачастую состав менялся. Иногда весь стафф был от агентства, но чаще все-таки заказчики предоставляли своих мастеров. Я все равно работал с ними часто и с большей частью был знаком, но я не знаю… Какие отношения? Меня просто готовили к съемке, потом снимали, и я ехал домой. — Возможно, вы с кем-то из них дружили? Встречались вне работы? — Только с Чонгуком, он мой менеджер. — Хорошо, а что насчет мамы? Какие у вас с ней отношения? Вы близки? Чимин усмехается. Вот и подошли к самому сладкому. Он переводит взгляд на боковую стену, отслеживает стрелки на часах. От сеанса прошло всего пятнадцать минут, осталось еще сорок пять. Так много… Чимин снова чувствует себя неуютно, тишина затягивается. Ему хочется встать и уйти, но он помнит, что за дверями в фойе сидит Юнги. Юнги просил Чимина собраться, он сказал, что они не могут позволить себе многочисленные сеансы с психотерапевтом. Так что тянуть нельзя, отнекиваться тоже. — Чимин, если вам сложно, то мы можем вернуться к вашему детству. Я здесь, чтобы выслушать вас, чтобы помочь вам, я на вашей стороне, вам не нужно меня бояться. — Я знаю. — Тогда как вам будет комфортнее? Чимин тяжело вздыхает и пожимает плечами. — Не так давно мне казалось, что мы с ней очень близки, она была незаменима, она была самым дорогим для меня человеком. И я думал, что это взаимно. Но… оказалось, что я ее главное разочарование.

***

Чимин выходит из кабинета в слезах. Администратор смотрит на него с сочувствием, порывается выйти из-за стойки, предлагает воды, но ее опережает Юнги. Он оказывается рядом молниеносно, хватает за локти, придерживает, а после перехватывает за талию и прижимает к себе. У Чимина отнимаются ноги, и он задыхается. Это было слишком для него. Слишком много для одного дня. Прошел час, но Чимину кажется, что вечность. Внутри него полный раздрай, а еще злость. Кан Сумин сказала, что он имеет на нее право. Что мама была не права. Что она не только родитель, но еще и человек, она, как и все, может ошибаться. Просто эти ошибки нужно было признать. Их признал Чимин. Он о них рассказал, он их наконец-то увидел. Но почему от этого больно? Почему его никто не предупредил, что будет так? — Котенок? Что с тобой, эй, давай присядем, да? Чимин кивает и немо открывает рот. Он столько говорил там, за закрытыми дверями, что теперь все слова закончились. Поэтому он просто хватается за Юнги, тянется к его шее и вдыхает. Феромон тут же вырывается огромным сгустком, как будто прорвало трубу под давлением, выпуская из себя облако пара. Раньше Чимин, возможно, испугался бы и начал задыхаться, сейчас он ощущает только безопасность. Облако превращается в одеяло и укрывает собой, заматывает в кокон, закукливает. — Я сделал все, как ты просил… — говорит Чимин. — Что ты сделал, котенок? — Не тянул время, все рассказал, был откровенным и… — Чимин запинается. — Я думаю, что мы можем позвонить папе. — Твоему? — тихо спрашивает Юнги. — Да. Потому что, в отличие от нее, папа меня, кажется, действительно любил. Юнги на это ничего не говорит, он просто перетягивает к себе на колени, обнимает крепче, поглаживая по затылку. А после шепчет. — Ты молодец, котенок. Позвоним ему, когда будем дома и тебе станет легче, да? И запишем тебя на последующие сеансы. Не для суда, а для тебя. Ладно? Ты хотел бы? — Если это не для суда, то можно с тобой? — Я спрошу о парной терапии. Главное, чтобы этого хотел ты. — Я… — Чимин всхлипывает и проглатывает густую слюну, — Я думаю, что мне это необходимо.