Горные хребты. Под толщей снега

Обычно, когда люди откладывают что-то на завтра, это не делается никогда. Чимин отложил на завтра звонок папе и, проснувшись поутру, малодушно подумал что-то вроде: «вот блин, сегодня опять не завтра» и пошел завтракать. Но потом ему позвонил Юнги и сказал, что «завтра» все-таки сегодня, и Чимину пора бы сделать то, что хотел. Или не сделать. Юнги в этот раз не настаивал, просто дал совет не обманывать себя. «Ты либо готов, либо не готов» — сказал он, пожелал хорошего дня и положил трубку. А Чимин загрустил и подумал, что зря сыграл в большого и самостоятельного и решил оставаться дома. Юнги, мне заняться нечем, в самом деле? К Джину схожу, с Чонгуком пообщаюсь, масочки на лицо поклею, за волосами поухаживаю, пяточки потру — говорил он, про пяточки не в слух. Юнги согласился, а Чимин теперь кукует в четырех стенах. Сначала в одних, потом в других, потом в третьих — комнат в доме достаточно. Только все они пустые и скучные, а за окном снова снег. Вообще-то, сугробов по колено еще не намело, да и чистится все везде. Даже машина специальная есть, но Чимин капризничает. Ему хочется как раньше: в одной теплой кофте и шлепках на носок — почувствовать себя полубомжом, полуколхозником. Потому что Чимину кажется, что у них все легко и просто. Нет, не в плане, что лежать и в потолок плевать целыми днями, просто работа понятная. Встал с утра, пошел туда, сделал то, заколебался в край, только разогнулся, хоп, и вечер, хоп, и спать пора. И не надо думать ни о каких судах или агентствах, и не парят никакие коды по МКБ. Потому что либо подорожник приложил и зажило, либо не зажило и помер, вот и все, вот и все. «Вот и все, вот и все» — повторяется эхом, пока Чимин наблюдает за сбегающим молоком, а потом матерится и хватается за ручку кастрюли, снова матерится, так как она, падла, горячая, и просто выключает газ. Печка в молоке, у Чимина обожженные подушечки пальцев, он держит их под холодной водой, а здоровой рукой ищет в записной книжке новый контакт. Когда еще звонить папе, если не тогда, когда надо пожалеть? Чимин даже думает начать с этого: «Привет, пап, я обжог пальцы и мне чертовски больно, хнык-хнык» — Ало? — А, э, м… Я Чимин, здравствуйте. Теперь можно действительно похныкать, потому что более тупых первых слов отцу после более десяти лет молчания мог сказать только идиот. — Чимин? — раздается по ту сторону, но вроде не злое и разочарованное, скорее неуверенное с толикой надежды. — Чимин. Отец, это я. Извини, что долго не звонил, я просто… …идиот ты просто, — заканчивает про себя. Долго не звонил? Серьезно? Долго — это пару недель, это месяц, ладно, полгода. Но пятнадцать лет? Пятнадцать — это гораздо больше, чем банальное «долго». Закончить предложение так и не получается. По ту сторону трубки тишина. Чимин выключает воду, стискивает кулак и прикусывает костяшки, зажмурившись. С чего он вообще решил звонить так неожиданно? Вместо того, чтобы сесть и подумать? Написать монолог, поправить, чтобы красиво, с извинениями и раскаянием. Чтобы не было этого «бэ-мэ» в трубку, чтобы по-нормальному, как полагается. Чимин и так проштрафился, не сын, а чмо какое-то, а теперь даже не может нормально в этом признаться, чтобы хоть немного загладить вину. — Пап, я в общем почему звоню… Я хочу… хочу извиниться. Мне жаль, что так все вышло. И что… Чимин вздыхает и стискивает в кулак теперь свои волосы. В голове крутится тысяча и одно слово. Искренние и не очень, трогательные и плаксивые, чтобы ударом по грудине и душа вон из тела, преисполняться в познании. Но, когда открывается рот, оттуда вылетает что-то непонятное и неопознанное. Чимин начинает жалеть, что позвонил в принципе. Он такой глупый. Влез в жизнь человека, возможно, взбередил его раны, а нормально их заживить не может. Блеет что-то невразумительное, чем, скорее всего, вызывает лишь больше отвращения. Разве так извиняются? Разве так разговаривают с человеком, которому причинили боль? — Сынок, у тебя что-то случилось? Тепло… — Пап, я… — Хочешь встретиться? И все звуки заглушаются рыданиями.

***

Чимин не понимает, почему он боялся альф? Сначала в его жизни появился Юнги, теперь вернулся отец, и дышать становится не сложнее, а легче. Первые минуты встречи проходят довольно неловко. Непонятно, с чего начать, о чем говорить и какими словами. Так что они просто обнимаются, крепко и долго, а после идут гулять. — Чем занимаешься? — спрашивает Чимин. — Работаю все там же. А ты? — Вот разорвал контракт. Женился снова? — Да, у тебя есть двое сестер. А ты нашел подходящего партнера? — Да, его зовут Юнги. Но внуков у тебя пока нет. Папа улыбается и одобрительно кивает. — Правильно, рано мне дедом становиться, — слегка запрокинув голову, он проводит рукой от виска к затылку, словно герой из рекламы дешевого шампуня, — я парень моложавый! Чимин смеется и подкалывает: — Пап, сейчас никто не говорит «моложавый». — Ах, вот я и спалился. Чимин смеется еще громче, но не потому что смешная шутка, а потому что слово «спалился», вылетевшее через мгновение после «моложавый», выглядит слишком комично. — Сколько моим сестрам? — спрашивает Чимин, решив, что корни растут оттуда, и папа с нежностью произносит: — Семь и пять. Малышки еще совсем. Чимин задумывается ненадолго, ведя мысленные подсчеты, а после осторожно спрашивает: — А твоя супруга? Она младше, да? Папа расплывается в хитрой улыбке и щипает Чимина за бок. — Это на что ты намекаешь, а? Думаешь, меня на молоденьких потянуло? — скрипуче хохочет, имитируя смех старика, но после закашливается и ругает самого себя за глупость. — У нас разница всего в пять лет. Первую жена родила в сорок, вторую в сорок два. Нам очень повезло, даже не пришлось прибегать к ЭКО, и девочки получились здоровенькие. Если захочешь, я вас познакомлю. Они похожи на меня, как и ты. Такие красавицы, Ёрим не нарадуется. — Твоя супруга считает, что они красивые… Прости, пап, я не то имел в виду… Конечно, они хорошенькие! Чимин осекается и хочет себя ударить, но на лице папы вместо осуждения очередная добрая улыбка. — Да, Чимини. Ёрим и меня считает красивым, а еще ее устраивает мой заработок, ей нравится, что я играю с девочками и балую их, потому что она делает то же самое. Мы много проводим с ними времени, часто гуляем, потому что знаем, как быстро они в итоге вырастут и упорхнут из гнезда. Ты знаешь, после развода я специально искал полную противоположность твоей матери. И Ёрим показалась мне идеальной. Я ее совсем не любил поначалу, но очень старался полюбить, и со временем у меня получилось. Мне перестало быть скучно с ней, а стало спокойно и по-домашнему. А твой альфа, Чимин? Тебе с ним спокойно? — Да, очень, и безопасно. Но с мамой он не поладил. — Я не удивлен, с ней сложно поладить. Она, наверное, страшно на него ругается? — спрашивает папа со вздохом. — Она подала на меня в суд. Юнги нашел хороших адвокатов. Я сходил к психотерапевту. А теперь вот гуляю с тобой. — Сынок? — Пап, ты бы согласился быть свидетелем на суде? Потому что мне нужна твоя помощь. Я позвонил не только поэтому, я не буду упрашивать и пойму, если ты откажешь. Просто ты знаешь, с чего все начиналось, и твои показания были бы очень полезными. И я бы… я бы мог помочь финансово девочкам, в благодарность… — Чимин, благодарность в семье выражается простым «спасибо», так что брось это. Господь, она все-таки вбила тебе в голову всякую гадость… — папа раздосадовано цокает, а после притормаживает посреди парковой аллеи и кладет ладони Чимину на плечи. — Послушай, она добилась запрета от суда на приближение. Я просто не мог быть рядом, хоть и пытался, но в какой-то момент эти попытки просто могли сломать мне жизнь, так что я остановился. Иногда я приходил к твоей школе и смотрел издалека, как ты идешь по двору, чтобы убедиться, что ты в порядке, а потом ты перевелся в старшую школу, вы переехали, и я тебя совсем потерял. Но я помнил о тебе и скучал. Тебе не нужно извиняться, потому что ты был ребенком и не мог ни на что повлиять. Так что я пойду свидетелем. Я бы им пошел, даже если бы мои теплые чувства к тебе угасли, просто ей назло. Он снова крепко обнимает, а после подмигивает: — Обиженные альфы те еще подлецы, знаешь ли. Чимин вытирает уголки глаз и шепчет: — Слово «подлецы» тоже уже никто не использует, я должен родить тебе внука в ближайшее время. Папа смеется, Чимин тоже, а еще Юнги. Он идет в трех метрах от них, караулит, а еще подслушивает. Но Чимин не против, он сам попросил, чтобы не так сильно переживать.

***

Чимин проводит с папой не так уж много времени. Им есть что обсудить и чем поделиться, если бы они захотели, то не замолчали бы на ближайшую неделю точно, без сна и перерывов. Но Чимин решает, что перерыв ему нужен. Он очень рад видеть папу, ему нравится его голос, почти такой же, каким он запомнил его в детстве. Нравится его мимика и жестикуляция. Его папа определенно постарел, ему уже пятьдесят два: вокруг глаз собрались лучики морщинок, носогубные складки довольно сильно выделились, и кожу на лбу даже в спокойном состоянии прочерчивают глубокие борозды. Но он все тот же мужчина, который катал Чимина на плечах, собирал с ним моллюсков на побережье и выигрывал игрушки в автоматах. Чимин не чувствует, что этот человек чужой, совсем нет, он близкий, он родной, однако только-только вернувшийся. И его возращение порождает внутри целую бурю эмоций. Чимин чувствует себя пороховой бочкой, у которой уже подожгли фитиль, совсем немного и разнесет в щепки. Надо затушить этот огонек, пока не поздно. Поэтому они прощаются довольно рано. Чимин представляет папе Юнги, сообщает, что альфа все это время присматривал, и наблюдает, как два главных в его жизни мужчины пожимают друг другу руки. Папа говорит, что ему приятно познакомиться, и даже не пытается добавить что-то вроде: «только попробуй его обидеть». Нет, он выглядит добродушно и не пытается лезть в жизнь Чимина. Возможно, потому что признает своего сына взрослым, а может, еще не уверен, что имеет право после такой долгой разлуки. В любом случае, неловкости не происходит, и Чимин садится в машину с абсолютно счастливой улыбкой. А через час ему приходит коротенькое видео, меньше чем на минуту. Там вся семья в сборе. Его отец и три красавицы. Они задорно и певуче говорят: «Приве-е-ет, Чимин» А потом представляются по очереди и говорят, что будут рады, если он как-нибудь заедет в гости. Чимин не может спрятать улыбку и прокручивает видео несколько раз, пока Юнги не кладет руку на его бедро: — Котенок? Все хорошо? — Да я просто… Они такие счастливые. Та самая идеальная семья. Я рад за них, а еще завидую. Я бы хотел так же…

***

Слушанье назначено на вторник, сегодня суббота, и, когда Чимин переступает порог кухни, чувствует укол боли, прошедший по его телу изломанной молнией откуда-то из низа живота к пояснице и вниз к копчику. А потом между ягодиц теплеет и становится влажно. Это чувство… Господи, Чимин и забыл, как это бывает. — Воу, это… неожиданно, — разрезает тишину Юнги, замерев с тарелкой в руке. Он не бросается на Чимина как оголтелый, даже не пытается. Он пребывает в замешательстве, оно и понятно. — Ты хотел сказать не вовремя, — поправляет Чимин и спешит скрыться в ванной, чтобы привести себя в порядок. Юнги стучится практически сразу, не входит, просто дает понять, что стоит рядом. — Эй, котенок, это твой организм и твое здоровье, это не может быть не вовремя. Я сказал то, что хотел сказать, потому что у тебя не было предтечки. Так что действительно неожиданно. Чимин приглушает воду, ничуть не веря в слова Юнги, но желая с ним поговорить. — Возможно, ты пойдешь к Джину? Или Тэ? — Зачем? — Мой запах. Я чувствую, что он вырвался, как ему и положено. Тебе будет сложно, а нам нельзя до суда, ты говорил… — Ты правда думаешь, что я оставлю тебя одного в этот период? Твоя омега сойдет с ума: ей будет пахнуть альфой — ее альфой — который почему-то не рядом, а ушел. Так что это не обсуждается, единственное, после течки нужно будет пройти процедуру очищения. Это будет неприятно, не физически, просто с тебя смоются все запахи, а ты будешь еще слишком чувствителен… — Меня будет переполнять чувство одиночества, — резюмирует Чимин. — Да, котенок, но я буду рядом. И этого обещания достаточно, чтобы Чимин открыл и так незапертые двери, красуясь обнаженным телом с капельками воды, стекающими по карамельной коже.

***

Ничего нового, кроме возросшего желания, Чимин не ощущает. Есть он, есть Юнги, и есть кровать. Сколько раз через это было пройдено? Много. Чимин давно не мальчик, у него было достаточно альф, чтобы стать если не секс-бомбой, то хотя бы довольно опытным в этом деле омегой. Поэтому Чимин многого не ждет. «Будет приятно» — вот о чем он думает, удобнее устраиваясь на подушках и жадным взглядом следя, как Юнги стягивает футболку и показывает свое тело. Чимин уже его видел и сухим, и с потеками воды, и благоухающим после душа, и потным после полного рабочего дня. Однако ни разу до этого он не пускал на это тело слюни. А теперь пускает. Буквально. Чимин аж сглатывает и прочищает горло, тут же окунаясь в смущение. Это так происходит, когда не подыхаешь от недовеса, проблем с гормонами и нулевым либидо? Неожиданно. Кажется, его так не вело даже на красавчиков-актеров в далекие шестнадцать. И дело тут не в течке. Точно не в ней, потому что она не первая, и пусть были перерывы и перебои, но Чимин прекрасно знает, как у него что работает. Как работало раньше, потому что сейчас все иначе. — Котенок, все в порядке или ты напуган? Юнги притормаживает и дергает резинку спортивных штанов наверх, натягивая их обратно и забираясь на постель только с голым торсом. — Мои большие глаза отражают не весь мирской ужас, а всю мирскую похоть. И меня это смутило. Моя реакция, — начинает объяснять Чимин, а потом прикусывает губу и тихо спрашивает: — Можно я коснусь? Потому что кончики пальцев зудят сильнее, чем ладошка в ожидании получки. Хочется дотронуться до горячей кожи, провести по широким плечам к бицепсам, скользнуть вниз к подкаченной груди, возможно, сжать ее и… Чимин так и делает, не дожидаясь разрешения. Оно ему не нужно, потому что Юнги нависает сверху, и видно, как предательски дергается его кадык после Чиминовых слов. Альфа определенно не против, он определенно за, поэтому Чимин облизывается и на пробу сжимает пальцы, одновременно с тем смыкая бедра от прилившего к паху жара. — Вот это да… Чимин впервые отрывает взгляд от торса и поднимает его выше, заглядывая в глаза Юнги, и тихонько, непонятливо и пораженно спрашивает: — А чего это? И дело не в груди Юнги, дело в реакции. Чимин будто коснулся себя самого, точнее нет, не так… Он не почувствовал пальцы на своем теле, но почувствовал, как стало приятно. — А это бонусы истинности, котенок. Ты так хорошо пахнешь… Юнги склоняет голову, скользит кончиком носа по шее, втягивает феромон одним глубоким вдохом, а ведет снова Чимина. На краткое мгновение собственный запах усиливается в несколько раз, но ощущается не своим привычным, а сторонним, однако до безумия приятным. Таким, что кружит голову, и пусть легкие наполнены до отказа, выдыхать не хочется. А потом Юнги его целует. Обхватывает щеки ладонью, нажимает, побуждая приоткрыть рот, и проникает внутрь языком, сглатывает протяжный выдох, отстраняется, чтобы довольно улыбнуться, и снова целует. Его губы обжигают, язык, скользнувший внутрь, будоражит, и ощущения снова множатся. Хорошо вдвойне, горячо вдвойне. Чимина плавит от обычного поцелуя… Пусть глубокого, влажного и напористого, но всего лишь поцелуя. А что тогда дальше? От этой мысли жар прокатывается по всему телу, и Чимин хватается за запястье Юнги, впивается пальцами, дает понять, что нужен перерыв. Маленький, всего на один глоток свежего воздуха. Только воздух вокруг них не свежий, он густой, словно сироп из смеси их феромонов. Сладковато-мускусный, такой тягучий и даже осязаемый. Чимин высовывает кончик языка, чтобы попробовать, но Юнги пробует его самого. Обхватывает губами, всасывает в себя, играется, заставляет вновь забыться и начать ерзать по постели. Чимин абсолютно раздетый, а еще до сих пор влажный после быстрого душа. Капелек воды нет, они испарились из-за повысившейся температуры кожи, но Чимин все еще не сухой. Его тело липнет к простыням, и, когда он пытается скользнуть по ним ниже, полностью лечь под Юнги, ткань неприятно тянется за ним, заставляя раздраженно застонать. — Юнги… — бормочет, когда альфа отстраняется. — Тише, я помогу. Крупные ладони без проблем скользят под Чиминово тело, укладываются на лопатки и ягодицы и рывком опускают ниже. Подушка, на которую он опирался спиной, ползет следом, но, уложив Чимина, Юнги избавляется от нее, чтобы не мешала. Под лопатками теперь ощущается прохлада, и это единственный освежающий участок, который Чимин чувствует, а после и он исчезает. Его сменяет горячее дыхание. Юнги скользит губами по мочке уха, и его выдохи превращаются в вибрацию. Она стройным рядом мурашек опоясывает шею, а после бежит вниз по позвоночнику, заставляет бедра дернуться вверх. Чимин хрипло вскрикивает, когда легкий укус в ушной хрящик сменяется другим, гораздо более сильным и глубоким в соединении шеи и плеча. Больно. Сладко. Больно. Остро. Больно. Умопомрачительно. Чимина трясет от переполняющих чувств: своих и Юнги. Его распирает от их полноты и многогранности. Они сплетаются, склеиваются, становятся одним целым, неотделимым друг от друга, и, черт, как же их много… Чимин не соображает. Он только чувствует принадлежность: себя — альфе, альфы — себе. В обе стороны, даже без взаимной метки. Разве такое возможно? — Вот так… — шепчет Юнги, размыкая губы и приподнимаясь. Смотрит Чимину в глаза, склоняется, чтобы легко поцеловать. — Ты ведь просил ко мне прикоснуться? Хотел к телу, а получилось куда глубже… Чимин стонет в ответ на его слова, обнимает широкие плечи, уводит ладони дальше, оглаживает крылья лопаток и вдоль позвоночника спускается ниже. С каждым сантиметром пальцы дрожат сильнее, потому что самому хочется выгнуться на эти ощущения. Чимин выгибается. Нежная головка возбужденного члена соприкасается с тканью штанов, сейчас такой грубой и лишней, что Чимин выдыхает с тихим хныком. — Не спеши… Слышит голос Юнги и непослушно толкается вновь. Теперь уже сильнее и продолжительнее, чувствуя упругий бугорок под штанами, и притирается к нему, прежде чем устало опустить бедра обратно на постель. Держать себя на весу неудобно, но Юнги опускается сам, перестав нависать, и прижимается, целует в острую ключицу и исправляется: — Или поспешим… на первый раз. — Поспешим, — подтверждает Чимин, поддевая большими пальцами резинку и пытаясь стащить ее вниз. Юнги не помогает. Он увлекается его ямкой между ключиц, а после грудью. Описывает круг вокруг соска, слишком медленно и слишком осознанно, дает Чимину все прочувствовать: каково это сжимать горошинку губами, насколько ярко это в омежьем теле и насколько соблазнительно в альфьем. Насколько велико желание продолжить соблазнять. — Юнги, ты… — хнычет повторно, чувствуя, как тепло растекается от живота к коленям, и старается раздвинуть ноги, потому что это кажется таким правильным сейчас. — Прости, котенок, просто мне хочется тобой насладиться. И он наслаждается, заставляя наслаждаться в ответ. Каждое прикосновение — искра, каждый поцелуй — обещание большего. И Чимин за малым не захлебывается в этом море, изучая себя через Юнги и Юнги через себя. Это все-таки безумие. Сколько Юнги с ним играет? Секунды, минуты, часы? Чимин теряется во времени и в ласках и находит себя уложенным на живот после трех оргазмов. Он испачкал себя, альфу и простынь. А еще узнал, что жадность Юнги превосходит его собственную в сто крат, потому что альфе мало. Он трогает везде, пробует на вкус. Каждый участок тела, каждый сантиметр кожи — губами, пальцами, щекой. Целует, сжимает, ластится. А Чимин просто кончается как человек в его руках. Завершает существование, как разумная личность, поскуливая от очередных поцелуев между ягодиц. Чимин знает, насколько там уже липко и мокро от собственной смазки, насколько он готов принять в себя член, но Юнги все равно сначала исследует его языком. Дегустирует. Довольно вибрирует гортанным рыком. Ему нравится. Чимину нравится тоже. Особенно, наконец, почувствовать вместо ткани голую кожу. Чимин, приподнявшись на локтях, оборачивается, чтобы удостовериться, и довольно стонет, смотря на возбужденный член альфы. Темная крупная головка блестит от смазки, которая выделяется крупной каплей прямо на глазах. Черт, как же Юнги его хочет. Как он хочет Юнги. — Альфа… Теперь это действует как нужно, Чимин чувствует, как работает собственный голос и призыв… Он пробегает волной по нервам Юнги, передавая истинное удовольствие напрямую в сознание, лишая сопротивления. Чимин опускается обратно. Прикладывается щекой к простыне, опускает подбородок как можно ниже, чтобы все еще улавливать взгляд Юнги, и повторяет: — Альфа… На выдохе, на стоне, и улыбается, когда видит, насколько широким становится зрачок, застилая радужку. Вот так. Наконец-то. Юнги отводит взгляд, фиксируется на округлых бедрах и вздергивает их вверх, вынуждая встать на колени, а грудью остаться лежать на постели. Чимин пробует приподняться полностью, но руки слишком слабые, поэтому попытки остаются тщетными. Но это уже не важно. Жар. Давление. Вспышка удовольствия. Чимин стонет на одной ноте, пока его ощущения подавляются альфьими и затмевают собой, а после ослабевают, позволяя захлебнуться теперь своими. Это сведет его с ума. Обязательно сведет. Чимин в нирване от первого же толчка, в полной эйфории. А от второго, который провоцирует, сам же насаживаясь, перед глазами и вовсе искрит. Таких экстази еще не придумали, такой травки не вывели. Чистый кайф. Ощущения множатся и меняются, он чувствует своё тело, принимающее, и тело Юнги, входящее; свою податливость и его властность; своё желание и его... его нежность… Чимина мажет по постели от концентрации мягкости, чуткости и заботы в такой момент. А Юнги, огладив его бедра и ягодицы, толкнувшись еще раз, предлагает: — Закрой глаза. Чимин закрывает и дальше только чувствует. Движения, жар, любовь, гармонию. Чувствует и дает почувствовать в ответ. Четвертый оргазм у них делится на двоих, а пятым Чимина снова размазывает, пока Юнги совсем мелко имеет его распухшим внутри узлом. Амплитуда движений небольшая, чтобы не навредить. Но при такой растянутости Чимину хватает и едва заметных движений тазом, чтобы почувствовать, как узел смещается внутри. Растягивает и распирает сильнее, пока горячая сперма заполняет собой. Ну почему… почему Чимин не знал, что с альфой бывает так хорошо? Почему он не повстречал Юнги раньше?