Горные хребты. Под толщей снега

Выходные пролетают незаметно. Чимин ест, спит, занимается сексом, и его мало что беспокоит. Точнее, его вообще ничего не беспокоит, кроме сна, еды и секса… и Юнги. Юнги очень важен, потому что первые три пункта зависят от него. — Ты тут? — Чимин шарит рукой по кровати и, к удивлению, находит там альфу. Он его и искал, но так как понедельник, был уверен, что наткнется на пустоту, но иногда случается так, что вторая половина оказывается еще теплой, и Чимин спешит подняться, чтобы проводить альфу на работу и пообниматься напоследок. Однако сейчас теплая не простыня, а Юнги собственной персоной. — Ты проспал? — Нет, я просто никуда не собираюсь. Чимин продирает глаза и привстает на локте. Юнги, полностью обнаженный, приподняв подушку, полусидит, смотря в телефон. Его глаза не сонные, да и лицо в целом выглядит свежим — умытым. — Почему омега я, а по утрам благоухаешь и радуешь взгляд ты? — спрашивает Чимин, пробегаясь подушечками пальцев по подтянутому животу, а потом даже пощипывает его немного от несправедливости. — Потому что ты прекрасен в любом случае, а мне для этого приходится приводить себя в порядок. Чимин показывает язык, потому что совершенно с этим не согласен, и закукливается в одеяло, стянув его с бедер альфы. Прекрасен? Да конечно. Даже если не брать в расчет эти его отъетые бульдожьи щеки, то он все равно плох. Лицо мятое, в уголках глаз козявки, волосы в полном беспорядке, а утреннее дыхание — вообще кошмар. Чимин как недельная измятая простынь, которую вытащили из корзины, чтобы постирать. Отвратительно. — Минутка самобичевания? — уточняет Юнги, копошась в складках одеяла в попытке нащупать там Чимина. — Что хочешь на завтрак? — Чашку кофе и флакон тоналки. Юнги смеется и, видимо, отложив телефон, начинает выковыривать его уже двумя руками. — Замотался, как блинчик, намек понят, завтрак придуман. — Углеводы в постель? — Отбросить анорексичные замашки! — командует Юнги, наконец вытряхнув Чимина из одеяла и оставляя несколько поцелуев на шее поверх метки. — Поспишь немного или будешь вставать? Еще довольно рано. Поцелуи смещаются к груди, потом к ребрам и заканчиваются аккурат под пупком. Юнги приподнимается и с хитринкой смотрит в глаза. — Смысл спать, когда уже поднялся… — шутит Чимин в ответ двойственно и, закопавшись во вьющиеся волосы альфы, слегка надавливает ему на затылок, очень непрозрачно намекая. А Юнги, очевидно, не против. Чимин блаженно стонет, радуясь, что утро началось с белка, а не с углеводов.

***

— Процедура не слишком распространенная, потому что используют ее зачастую не в самых благих целях… — говорит Юнги, пока они сидят перед кабинетом и ждут, когда их вызовут. — В каком плане? — Измены, котенок. Таким образом скрывают измены обеспеченные люди. — Мне стоило догадаться. Действительно стоило, потому что зачем смывать полностью все осевшие на тело феромоны? Если планируется какая-то встреча и нужно скрыть естественный запах, для этого существуют блокаторы. С ночи выпил, на утро почти как бета, с едва различимым ароматом, который спокойно перебивается парфюмом. А вот проведенная вместе ночь уже просто так не скрывается, и даже душ не поможет. Остаточный шлейф запаха партнера все равно останется на пару дней. Потому что он не только оседает на волосах и коже, он пропитывает собой, помечает. — А ты уже проходил эту процедуру? — спрашивает Чимин. — Да. — А зачем? Юнги скашивает на него взгляд и поводит плечом. — У меня был роман с замужним омегой, а с его альфой я контактировал, поэтому… Котенок, не смотри на меня с таким осуждением. Я был свободен, мне нравился омега, я — ему. И то, что он предпочитал спать со мной, а не с мужем, исключительно его выбор. Мы все взрослые люди. Чимин вздыхает. — Это все равно нехорошо. — Нехорошо, но у тебя тоже носик в пушку, — мягко говорит Юнги и нажимает на его кончик, заставляя смутиться. — Откуда ты знаешь? — Я много чего знаю, котенок. Не бери в голову… Юнги хочет сказать что-то еще, но их вызывают. Процедура в целом спокойная. Сначала их отправляют принимать душ, выдав специальные средства, и Чимин уже тогда ощущает, как часть запаха утекает в сток, а следом, надев респиратор, он забирается в кабину при помощи сотрудника. Кабина напоминает собой солярий, только вместо ультрафиолета она выделяет странный пар, не горячий, скорее как из увлажнителя. Пятнадцать минут, и все заканчивается. Кожа кажется чистой, стерильной, а еще суховатой. Не очень приятно, но не критично. Куда неприятнее отсутствие запаха. Чимин начинает нервничать почти сразу, как снимает респиратор и выходит в раздевалку. Запаха нет совсем, ни своего, ни альфы. Омега внутри начинает тревожно поскуливать, но Юнги заходит следом и крепко обнимает, прижимаясь губами к метке. Запаха все еще нет, но от укуса на шее начинает распространяться тепло, и Чимин успокаивается. — Все в порядке. В течение пары часов твой феромон полностью проявится, как и мой. Спать сегодня будем раздельно, но я могу, как в старые добрые, лечь на полу, если пообещаешь не подлезть ко мне ночью. — Ладно… — Котенок? — Ну, Юнги, я взрослый мальчик. Нельзя, значит, нельзя. Чимин куксится, чувствуя себя расстроенным и подавленным. Течка стихла, но не прошла полностью, и эта процедура довольно стрессовая в таком состоянии. — Может, хочешь что-нибудь? — спрашивает Юнги. — Хочу, чтобы все закончилось как можно быстрее…

***

Мерзость, боль, давление, страх, отрицание, непонимание, беспомощность — если коротко, судебные тяжбы. Чимин вымотан до предела. Зол и расстроен. Юнги говорил, что вряд ли они разберутся за одно слушание, но надежда была. А потом она подыхала на протяжении трех часов, долго и мучительно. — Они просто не ожидали, — говорит Юнги, посмеиваясь. Чимин смотрит на него выразительно, и альфа глушит звук, но продолжает улыбаться. — Я знаю, что ты сильно расстроен и устал, но дай мне поликовать, ладно? Они такие идиоты, они правда думали, что мы пойдем через юридическую составляющую? Это же смешно… Котенок, дать тебе наушники? Чимин отрицательно качает головой и отворачивается к окну, натыкается взглядом на ремень безопасности и пристегивается. Сейчас зима, дорога на трассах непредсказуемая, так что Юнги просит его не рисковать. — Ладно, хорошо, давай я сейчас тихонечко включу радио, и мы спокойно поедем домой, примем душ, поедим, а потом на пару часов к Джину, м? Я хочу все обсудить с Дэхуном, мы должны продумать, как будем действовать дальше… Обсудим без тебя, ты просто посидишь у меня на ручках, покушаешь чего-то вкусного. Например, клубничного варенья, оно есть у Джина в подвале, я знаю, надо только выпросить. — Хорошо. Юнги сбавляет свой энтузиазм и кладет руку на бедро, поглаживает, становится гораздо мягче и спокойнее, окутывает феромоном. — Или давай завтра, да? А сегодня просто отдохнем в тишине и покое. Тебе нужно восстановиться. Чимин оборачивается обратно, смотрит устало, но выдавливает из себя улыбку. — Если альфа достанет мне варенье, я согласен. — Если придется, я обчищу его погреб подчистую, обещаю.

***

Чимин не понимает, что в этом такого интересного, что можно бесконечно обсуждать, притом так оживленно и радостно? Да, они явно продавили линию обвинения, притом настолько, что сложилось ощущение, будто ответчики — это мать и агентство, а не Чимин. Но в чем радость? Чимин чувствует себя выжатым, как лимон, он чувствует себя опустошенным. Сегодня было вытащено столько грязных трусов, что даже извращенцы бы перекрестились. Голова гудит до сих пор, потому что в нем жужжит растревоженный улей из мыслей и воспоминаний. Представлено было все. Истории болезни со всеми анализами, диагнозами и лечением. Были представлены банковские выписки и суммы, которые мама самолично переводила с его счетов и тратила на свое усмотрение. Были представлены документы из агентства, где она до сих пор значилась его опекуном, была прописана в контракте и, оказывается, получала тридцать процентов от его гонораров. Чимин прокручивает заседание в голове уже который раз. Господи, как же ему хотелось там рыдать. Постоянно, от каждого своего слова, от каждого ответа, от каждого взгляда на нее… Сильную, волевую и абсолютно непробиваемую. Его мама как чертова китайская стена, не сломаешь, не разбомбишь. Интересно, она просто умеет держать лицо или все еще считает, что была права? Интересно, сегодня, принимая ванну перед сном, она сможет взглянуть на все со стороны, как смог Чимин? Ужаснется ли? Или посчитает, что ничего из ряда вон выходящего не было? Даже после всех тех взглядов, которыми на нее смотрели… Чимин съеживается на руках Юнги, и тот тут же обнимает крепче, его феромон вырывается бесцветным густым облаком, окутывая собой — становится легче. Чимин расслабляется и чуть меняет положение: теперь он не утыкается носом в шею Юнги, он кладет ему на плечо подбородок и смотрит в стену, отвернутый ото всех. Чимин знает, что сейчас будет плакать, и не хочет, чтобы Юнги почувствовал. То, что происходило в зале суда, было жестоким. Документы передавали по всему залу. Их распечатали десятками копий и раздали всем присяжным, чтобы они могли видеть наглядно. Могли смотреть на обнаженного Чимина. Как будто он пришел к врачу и, встав за ширму, разделся, но за ширмой был не укромный глухой уголок, вместо него открылась огромная сцена, а его адвокаты выступили ведущими, представляя Чимина во всей красе. «Господа присяжные, доктор Кан — психотерапевт, специализирующийся на жертвах эмоционального насилия, она работает с жертвами пыток, заложниками при терактах и детьми, пережившими сексуальное насилие. Ее клиенты — те, чья психика сломана катастрофами. И сегодня она здесь из-за Чимина. Мальчика, который не попадал в аварии, не был жертвой теракта, не имел отношения к сексуальному рабству. Но стал заложником — заложником в собственном доме у своей собственной матери. Больше пятнадцати лет она истязала его голодовками, пичкала таблетками, невзирая на ухудшающееся здоровье, а еще заставила поверить, что он просто не заслуживает еды, любви или права быть собой. И вы можете ознакомиться со всем детально». И дальше незабываемый выход Чимина с вопросами, которые ему задавала Кан Сумин и на которые он отвечал за закрытыми дверями… — Расскажите, как ваша мать контролировала ваш рацион? Можете привести примеры? — Она взвешивала меня каждое утро. Если вес не снижался, значит, в этот день порция завтрака урезалась, а ужина я лишался. — Только в этот день? — И во все последующие, пока вес ее не устроит. — Что вы чувствовали, когда мать настаивала на приеме препаратов? Была ли у вас возможность отказаться? — Однажды я попытался выбросить таблетки, но она устроила истерику и сказала, что я уничтожаю её жизнь. И, если я попробую еще раз выбросить таблетки, она выбросит меня. — Как вы думаете, почему соглашались на диеты и съемки, даже когда физически не справлялись с этим? — Я верил, что иначе я никому не буду нужен. Мама повторяла, что без этой работы я пустое место. И что я умру в нищете и одиночестве. — Были ли у вас мысли о самоповреждении или суициде из-за давления? — Нет, я просто ждал, когда мое тело наконец не выдержит и это все закончится. — Как вы относитесь к своему телу сейчас? — Мне все еще кажется, что я недостаточно худой. Даже когда все вокруг утверждают обратное. Дэхун безэмоционально, но оттого еще более беспощадно зачитывал перенесенные на бумагу вопросы и ответы. После выдержал паузу, дав прочувствовать каждое его слово — каждое слово Чимина — прежде чем подвести итог: «Уважаемые присяжные, сегодня вы видели не просто документы и контракты. Вы видели жизнь, которую превратили в тюрьму. Чимин с десяти лет не принадлежал себе. Его детство украли диеты, таблетки и камеры. Его юность украли угрозы матери и страх стать «никем». Его взрослость украли, оставив подпись на контракте, который он даже не читал, потому что ему не разрешили. Госпожа Пак говорит о «любви». Но любовь не губит почки и не стирает имя человека, заменяя его на «актив». По закону контракт, подписанный под угрозой, — не контракт. Это кляп. Кляп, который Чимин носил пятнадцать лет. Вы слышали врачей. Его почки, его сердце, его гормоны — все кричит о годах насилия. Вы слышали психотерапевта. Страх Чимина, его ненависть к себе — не «капризы», а следствие системы, где мать была надзирателем, а агентство — тюрьмой. Да, он вернулся после гор. Вернулся, потому что боялся, боялся гнева собственной матери. Но разве это выбор взрослого? Нет. Это рефлекс загнанного зверя. И сегодня вы можете вернуть ему право дышать. Не как «омеге», не как «модели», а как Чимину. Человеку, который заслужил своим страданием одно: чтобы его наконец услышали. Мы просим вас разорвать эту цепь. Не ради закона — ради справедливости, которая давно ждет своего часа. Спасибо». Его действительно представили как великомученика. Как Иисуса, с которым собственный родитель был настолько строг, что позволил истязать его тело и душу. И сколько бы это ни обсуждалось до, Чимин все равно чувствует себя раздавленным и подавленным. Можно сколько угодно предупреждать «мы разденем тебя и выставим на всеобщее обозрение», но, когда это происходит, невозможно оставаться безучастным. Невозможно держать голову высоко, невозможно гордиться собой, потому что желания только два: прикрыться и сбежать. Но Чимин не мог сделать ничего из этого. И, возможно, ему стало бы легче, если бы решение было принято сегодня, но адвокаты агентства всполошились и настояли на новой экспертизе, заявив, что заключение психотерапевта предвзято, поставили под вопрос его репутацию и якобы дружеские связи с Юнги. Настояли на стороннем учреждении и независимом специалисте. Чимину придется проходить это снова. — Юнги… — Чимин отчаянно скулит, пытаясь опять сжаться во что-то очень маленькое и незаметное у альфы на руках. — Котенок? Черт. Идем домой, Чимини. Поставить тебе укол? Разрешишь? Ты сможешь спокойно поспать. — Нет, не надо, не хочу. — Тогда просто ляжем на кровать, укроемся одеялом с головой и будем там лежать, как в самом уютном и безопасном логове, хорошо? — Да… пожалуйста. Когда Чимин договаривает, на нем уже криво нацепленная Джином шапка, он спеленован в собственный пуховик, а Юнги пинает дверь и скомкано прощается с остальными, вынося его на улицу. — Котенок, говори мне, пожалуйста, когда тебе совсем худо, заранее, ладно? Наша связь не передает всего, тем более когда наши эмоции слишком резонансны. — Прости. — Тш, не надо извиняться. Просто говори. Говори прямо: «Юнги, мы сидим дома, ты меня обнимаешь, целуешь и жалеешь, а не треплешься где-то в гостях». — Юнги, ты меня обнимаешь, целуешь, жалеешь и не идешь завтра на работу, а если идешь, то берешь меня с собой, потому что я снова отказываюсь быть один. Юнги чмокает его в прохладный кончик носа и просто говорит: — Конечно, котенок. И ни в чем не обвиняет.