В семье не без Гэвина

После отъезда Гэвина и старшего Рида погода устанавливается. Но Элайджа не выходит ни из комнаты, ни из дома. Маркус приносит еду наверх, вечером заходит спросить, как дела. На следующий день просто заходит. Элайджа едва поворачивает голову, сидит, склонившись над айфоном. — Ты спал? — Что? Лицо у мальчишки помятое, если он и спал, то в одежде. Маркус качает головой, ставит завтрак, забирает пустые тарелки. Хорошо, что ел: — Ничего. Я зайду позже. Элайджа его уже не слышит и не останавливает. Он полностью поглощен экраном, на котором, должно быть, появилось сообщение от Гэвина. Весь его мир сузился до телефонного сленга и иконок. Маркус бесшумно прикрывает дверь. Расставание — это всегда трудно, тем более для Элайджа. Ему можно волноваться, но он еще не умеет с этим справляться. Маркус понимает, что SMS связывают Элайджа с братом, и за эту связь мальчишка держится обеими руками — изо всех сил старается сохранить привычное. Маркус вздыхает: он-то очень хорошо знает, что в этой жизни никогда ничего не остается неизменным, кроме привычек. Проходит два дня. Элайджа вежлив, отвечает на вопросы, улыбается, но Маркус видит, что из глубины его глаз проступает тоска и обида. Мальчишка не справляется. Маркус решает больше не быть деликатным — заходит без стука, садится рядом: — Пишет? — Да. Сегодня по одному сообщению через каждые два часа. — А вчера? — Через каждый час. — Так и будешь сидеть с телефоном все лето? Дай Гэйву спокойно провести каникулы. Маркус мешкает, не зная, что делать с руками дальше. Хочет отобрать телефон, но в последний момент осторожно приобнимает мальчишку за плечи. Это первая фамильярность, которую он себе позволяет: — Не держи брата на коротком поводке. Отпусти. Нельзя жить, прилепившись друг к другу все время. Подумай лучше, чем удивишь его, когда он вернется. Пойдем в зал, покажу тебе один прием — Гэвин его не знает, — голос Маркуса звучит терпеливо, можно даже сказать, что ласково. — У меня все равно не получится. Координация же ни к черту. Да и настроения нет. Ничего не хочу делать. Ничего. Хочу, чтобы он был здесь, — Элайджа обводит взглядом комнату, которая, пока в нее приходил Гэвин, казалась уютной. Теперь же стены и вещи потускнели, словно покрылись слоем пыли. Когда Гэвина нет рядом — все плохо. — Когда Гэвина нет рядом, у тебя есть ты сам, — словно прочитав его мысли, говорит Маркус, — если что-то делаешь — делай это для самого себя. — Для себя неинтересно, Маркус. — Это зависит. — От чего? — От точки зрения. Вот возьми скалолазов. Одинокий и экстремальный вид спорта. Ты лезешь вверх не ради горы, не ради рекорда, а ради того, чтобы понять, на что способен. Чтобы посмотреть на мир у твоих ног. Вершина стоит одиночества. — Куда может залезть такой калека, как я? Ты же знаешь, что написано в страховке: «неизлечимые последствия кровоизлияния ограниченного характера». — Мало ли что там написано. Я тебя никогда не считал калекой, и Гэвин не считает. И, по-моему, правы мы, — Маркус замолкает, делает паузу, потом спрашивает:  — Хочешь поиметь их всех? Элайджа неуверенно кивает.   — Тогда идем заниматься.

***

Два летних месяца проходят в упорной работе. Маркус решает, что Элайдже нужны новые привычки, потому что Гэвин забрал с собой старые. Привычки — это опора, это цемент, который связывает один день с другим, это страховка, которая поддержит, когда все идет не так. Он знает это по себе. Его армейские привычки никогда не подведут, и, если что-то пойдет не так, на них всегда можно будет положиться. Маркус заставляет Элайджа опираться на привычки, как на ступени, и двигаться вперед. Подъем в шесть, спортзал в восемь, прогулка в полдень, занятия до шести, фильм перед сном, массаж и ванна на ночь. Распорядок и еще раз распорядок. К августу Маркус и Элайджа притираются друг к другу настолько, что лишний раз им не надо открывать рот — и без слов все понятно. Достаточно жеста, взгляда, улыбки. За три дня до праздника Труда Гэвин звонит — они с отцом возвращаются. Элайджа не спит ночь, за час до названного времени уже дежурит у входа. Гэвин влетает в дом первым. Маркус и Лайджи стоят там, где обычно стоял он, встречая маму. От неожиданности Гэвин тормозит на долю секунды: так вот как это — возвращаться после долгого отсутствия, понимает, как, оказывается, сильно скучал. Пальцы разжимаются сами собой, сумка падает на пол. Он бросается с гиканьем вперед, пожимать сильную руку Маркуса, купаться в теплых объятиях Лайджа. Да, все так, как он себе представлял, как планировал, как ожидал. Или нет? Что-то его тревожит. Что-то изменилось. И дело не в коврах и расстановке мебели — они-то как раз на месте. Дело в запахах, которые стали резче и насыщеннее, в прикосновениях, которые больше не обжигают, в интонациях, которые вдруг перестали быть понятными, в освещении, которое стало другим, потому что Гэвин вытянулся за лето, стал высоким, как отец, а дом, наоборот, сжался на манер шагреневой кожи. Гэвин смотрит на Лайджа внимательнее — тот тоже вытянулся, подкачался, хотя до спортивной фигуры ему далеко. Братец выглядит старше, намного старше. По одному виду уже можно сказать, что он больше не ходячий набор всевозможных неприятностей. И он улыбается. Вот оно! Раньше Лайджа никогда не улыбался. Он не умел этого делать, ни в Институте, ни позже. И есть еще одно. В его взгляде появилась такая же спокойная уверенность, какую Гэвин давно заметил у Маркуса. Гэвин переводит взгляд на Маркуса. Этот нисколько не изменился, но стал каким-то чужим. Кажется, новые впечатления, друзья, соревнования, поездки, лекции, вечерние посиделки — короче, все то, что случилось за эти два месяца, вытеснило Маркуса из Гэвина. Но не только Гэвин смотрит внимательно и отмечает про себя изменения. Двое других тоже это чувствуют — они уже не большое «МЫ». Словно цепь, которой они были раньше соединены, разъединилась, дала одному звену выпасть, а потом соединилась снова. В пятнадцать лет два месяца порознь — это целая жизнь до и после. До юности и после детства. И Элайджа, и Гэвин стали другими. И Маркус стал для обоих другим. Гэвин продолжает смеяться, хлопать Маркуса по плечу, ворчать, что Лайджа страх потерял и его перерос, Маркус продолжает расспрашивать, как прошло его лето, Элайджа с нетерпением косится на дверь в ожидании отца, который еще на улице разговаривает по телефону. Они ведут себя так, словно ничего не изменилось. Но это только видимость. Каждый чувствует, что баланс их дружбы нарушен, и каждый лихорадочно пытается найти свое новое место. «Всего два месяца, — думает Маркус, поднимая сумку Гэвина с пола, — но как же мы ушли далеко друг от друга». «Срослись», — думает Гэвин, глядя на то, как Маркус и Лайджа стоят рядом, как смотрят, как улыбаются. «Совсем другой», — удивленно констатирует Элайджа. Отец входит шумно, по-хозяйски, перетягивает на себя внимание, довольно оглядывает Лайджа, так же, как Гэвин, пожимает руку Маркуса. Несколько незначительных фраз, и он уже собирается подняться к себе… — Господин Рид, — Маркус останавливает его торопливо, как человек, который долго ждал, чтобы рассказать о чем-то необыкновенно важном и больше не может терпеть ни минуты. И отец, и Гэвин тут же проникаются этой торжественной торопливостью, — Элайдж вам хочет кое-что сказать. — Ну, если это не может подождать до обеда… — Папа, я собираюсь подать документы на участие в «Intel Science Talent Search», раздел бионанонтехнологии. Короткая фраза, подготовленная заранее, вторенная и перевторенная на манер скороговорок, но пока Элайджа ее говорит, его лицо неуловимо меняется и начинает светиться изнутри наивной радостью. Это невозможно не заметить и не порадоваться за компанию, но Гэвин еще и настораживается. Программа Интел? Это очень серьезно. Сумеет ли Лайджа? Гэвин уже собирается открыть рот, но его опережает отец. — Почему не генетика? — спрашивает старший Рид деловито, словно участие в программе и не новость вовсе, а технический момент. — Сейчас на нее самое большое финансирование. Выражение лица Лайджа становится на секунду растерянным, но он моментально справляется с собой и говорит уже на языке, понятном старшему Риду. — Слишком долго ждать подтверждения результатов, пап, я хочу, чтобы было быстро. У Рида брови ползут вверх: — А вот теперь ты меня действительно удивил, сынок. Приятно удивил. Можешь рассчитывать на мое полное содействие. Лайджа и Маркус довольно переглядываются, дай им волю, ударили бы в ладоши — как дети малые. Одна команда, с какой стороны ни посмотри. Гэвин почему-то именно в эту минуту жалеет, что уехал, вспоминает про массажи и про большие руки Маркуса. Все два месяца, что его не было дома, они каждый день касались спины, шеи, плеч, ног Элайджа, его бедер… На сердце становится как-то обделенно. Пока Гэвин занят самоанализом, старший Рид отзывает Маркуса в сторону, поближе к панорамному окну, и озабоченно понижает голос. От лестницы, где остаются стоять Лайджа и Гэвин, ничего не слышно. Гэвин делает брату знак подниматься наверх, а сам совершает несколько незаметных, разработанных годами движений. Прикрыть дверь туалетной комнаты, потянуться за графином в центре стола. И вот он в зоне — слышит все, что говорит отец: — Маркус, это великолепная новость. Это больше, чем я мог ожидать от вашей системы обучения. Но меня беспокоит энтузиазм. Он слишком далеко улетел в своих мечтаниях. А если у него не получится? В жюри сидят очень серьезные люди, и… неудача может больно ударить как по Элайджу, так и по… всей нашей семье. Я думаю, что есть вещи, которые моему сыну недоступны. Ну вы понимаете, Маркус, в силу его… эм… особенностей. Не слишком ли большой риск записывать его в программу Интел? — Вам не стоит беспокоиться, мистер Рид. Я уверен, что у него все получится. Я ведь ни разу вас не подводил. Элайдже надо учиться справляться с эмоциональными перегрузками. Это хороший тренинг. Отец бросает на Маркуса странный взгляд, словно с эмоциональными перегрузками придется справляться ему, а не Элайджу, но отвечает практически без паузы: — Тогда все под вашу ответственность. В этот момент на его лице появляется то самое выражение, когда он подсчитывает дивиденды. Одно упоминание об участии его ребенка в национальном конкурсе может принести ему голоса и симпатии целого штата. Советник Рид больше не сомневается.

***

К вечеру чемоданы разобраны, стол накрыт, окончательное воссоединение семьи проходит в теплой обстановке. К воскресенью отец наконец замечает то, что бросилось в глаза Гэвину с самой первой минуты — Элайджа улыбается. А между ним и Маркусом не просто отношения сиделка-пациент, учитель-ученик, между ними есть нечто большее. И это большее приближает Элайджу к Маркусу и отодвигает от всего остального. Глава семьи делает из увиденного выводы, но по нему трудно сказать какие. За завтраком он выглядит счастливым и беззаботным: — Вы подружились! — говорит он, обращаясь к Маркусу. — Это не просто отношения учитель и его подопечный! Я думал, что мозг восстановить — это еще возможно, но вот эмпатию и эмоции… Теперь я могу быть спокоен: ничто человеческое не обойдет Элайджа стороной! Однозначно… Теперь уже окончательно и однозначно! Маркус не знает, что ждать от главы семейства после этих слов, и это делает его положение сложным. Он осторожно отвечает: — Я вас не понимаю, мистер Рид. Что в этом удивительного? Элайджа такой же мальчишка, как и все. — Совершенно верно, Маркус, совершенно верно! Теперь да! И в этом ваша немалая заслуга! Вы сделали моего сына совершенно обыкновенным, вы открыли ему двери в общество. Можете быть уверены, я всегда буду вам за это благодарен. За столом возникает легкое напряжение. Слышать от старшего Рида похвалу и видеть его в таком приподнятом настроении — редкость. Советник не тот человек, который выставляет свои эмоции напоказ, как какой-то простолюдин. Есть в том, как отец произносит свой небольшой спич, что-то фальшивое. У Гэвина бекон встает поперек горла и появляется тревожная тяжесть в желудке. У Элайджа лицо становится спокойным и отстраненным, с него пропадает улыбка. Он слишком хорошо научился понимать интонации. Советник Рид награждает Маркуса быстрым холодным взглядом, в котором на одно мгновение чувствуется дистанция. Потом он снова широко и сердечно улыбается, переходя к рассказу о пользе совместного отдыха с коллегами. Но теперь в его словах чувствуется нарочитая небрежность. На вопросы Маркуса он отвечает рассеянно, давая понять, что устал и потерял интерес. Маркус делает вид, что у него на телефоне срочный вызов, извиняется и выходит из-за стола. Спиной чувствует на себе тяжелый взгляд, которым провожает его Рид до самой двери. И взгляд этот так расходится с только что сказанным. Маркус понимает, что это его последняя трапеза за одним столом с мистером Ридом. И знает почему. Советник — человек, считающий сыновей своей собственностью и охраняющий свое законное право на нее. Маркус понимает, что стал опасно близок с мальчишками. Стал неявной угрозой авторитету отца, и тот обязательно что-нибудь предпримет по этому поводу. Элайджа не смотрит вслед уходящему Маркусу. Он пристально смотрит на отца и думает, что внутри у того идет подспудная работа по защите собственных интересов; думает, что отец слишком долго занимается служением закону и, кажется, пришел к выводу, что закон — это он сам; думает, что стоя там, у самого порога власти и постоянно борясь с теми, кто хочет его заменить, отец так наловчился играть в «Царя Горы», что выработал что-то похожее на защитный механизм из вероломства и жесткосердия. И Маркус, и Гэвин, и Элайджа ждут незамедлительных последствий разговора за завтраком. Но ничего не происходит. Отец словно забывает о Маркусе. Гроза разражается после Дня Труда. Советник приглашает сыновей зайти в его кабинет на пару слов во вторник перед ужином. Он не хочет улетать в Вашингтон не поговорив. — Иметь друзей — это правильно. Это приятно и полезно. Но это еще и ответственно, — начинает Советник, неторопливо закуривая сигару и, внимательно глядя то на одного сына, то на другого, продолжает:  — Друзья — это те, для кого мы готовы сделать все. Это семья — которую мы сами себе выбираем. Я видел, что Гэвин сдружился с Маркусом, а теперь и ты, Элайджа. Я ничего не имею против. Пока. Но… Как бы лучше это вам сказать… Поверьте моему опыту, лучше иметь друзей своего круга. Пусть не таких ярких, как Маркус, но зато и без сюрпризов. Я не говорю, что Маркус ненадежный. Я не говорю, что Маркус не заслуживает нашего расположения и доверия. Но я бы предпочитал, чтобы он дружил с вами, а не вы с ним. Одностороннее движение эмоций всегда безопаснее. Пусть лучше он будет готов на все ради дружбы с вами, а не вы! Подумайте над этим. Больше я от вас ничего не прошу. Пока. Договорились? Гэвин кивает головой сразу. Элайджа — поразмыслив несколько секунд. Но от этого его согласие кажется более уверенным и заслуживающим доверия. Советник Рид удовлетворенно улыбается. Практически сразу после ужина он вылетает назад в Вашингтон координировать «программу правового регулирования в сфере клонирования и трансгенных мутаций», а Маркус остается. Через два дня начало учебного года. Гэвину надо снова войти в ритм, Элайдже — собраться с духом.

***

Учебный год начинается с того, что Элайджа сдает экстерном программу за шестой, седьмой и восьмой класс и просит разрешения учиться с ноября на одном потоке с Гэвином. Пока директор решает эту проблему, Маркус, Элайджа и Гэвин сидят в приемной и снова чувствуют себя одной командой. Но этот момент проходит, и Гэвин опять в стороне. Гэвин знает по себе, что есть в брате что-то такое, что заставляет хотеть о нем заботиться, но здесь другое. Для Маркуса Элайджи больше чем работа, больше, чем дружба. В отношении Маркуса есть что-то глубоко личное, исключающее и исключительное. Если бы Гэвин захотел копнуть поглубже, он бы употребил слово «фатальное». Но он не копает. А ведь еще весной ничего такого не было. Сейчас Маркус целиком занят Элайджей, планирует его утро и вечер по минутам. На Гэвина остается все меньше и меньше времени, совместные тренировки теперь только по субботам. Гэвин чувствует себя третьим лишним, а Элайджа ничего не замечает вокруг, кроме учебников. Гэвин думает, что так неправильно. Он хочет, чтобы все стало по-прежнему, как было до его отъезда в летний лагерь: — Ты ненормальный, Лайджа! — не выдерживает он к Рождеству. — Так учиться, так тренироваться. У тебя крыша поехала второй раз, только в другую сторону. — А мне кажется, что наоборот, что наконец я стал нормальным. — Ну если ты нормальный, то я дебил. — Только не для меня, — Элайджа так серьезен, что это обидно вдвойне. Гэвин с досады дает брату затрещину. Его ладонь вскользь проходит по густым мягким волосам на затылке. — Это была шутка, — примирительно говорит Элайджа, но Гэвин-то знает, что он не шутил. Он не умеет.

***

В апреле Элайджа с Гэвином опять учатся в разных классах. Гэвин еще в десятом специализируется на общих предметах, а Лайджа уже в одиннадцатом — на академических. К удивлению Гэвина, Элайджа выигрывает конкурс Интел. Семья едет в Вашингтон на вручение. Это первый выход Элайджа в свет. Хотя Маркус и провел с ним перед отъездом всю ночь успокаивая, убеждая, уговаривая, это помогло лишь отчасти. Элайджа спокоен внешне, но внутри у него все дрожит. Гэвин видит, как его глаза иногда закатываются, как пальцы, которые он прячет в карманы брюк от чужих глаз подальше, скрючены, а губы почти белые. В таком состоянии брат не может ни фотографироваться, ни говорить благодарственную речь с трибуны. Гэвин не понимает, почему отец не взял Маркуса. Что и кому он хотел доказать? Может быть, Элайджу и можно волноваться, но Маркусу в этот момент лучше быть рядом. Так думает Гэвин, держа брата за руку за кулисами и слушая, как отец вместо него тоном экскурсовода вещает на весь зал: — Я горжусь своим сыном. Его детство прошло в трудных условиях, но он, как потомственный Рид, преодолел все преграды на своем пути. Духовный голод, который он пережил в детстве, вызвал повышенный аппетит к знаниям. Однозначно. Главная трудность для нас всех была в том, чтобы разбудить этот аппетит, но наша семья с этим справилась. Поэтому эта награда не только для моего мальчика, но и для всей семьи Рид, и я, как ее глава, сегодня благодарю жюри конкурса Интел за высокую честь выступить перед всеми собравшимися в зале. Я уверен, что это только первый шаг Элайджа Рида к новым открытиям на благо всего человечества. Гэвину стыдно, что Маркус, который стоит за всеми достижениями Элайджа, и та докторша из программы «быстрый мир», Аманда Стерн, не то что не приглашены, но даже не упомянуты. Отец продолжает:  — Я благодарю фонд Интел за выдающуюся роль в поиске и продвижении работ таких молодых новаторов, как мой сын. Я считаю, что нашей стране надо всесторонне поддерживать программы развития детей именно с дисфункцией нейронной сети. Как говорит статистика, такие дети становятся особо выдающимися учеными. За ними будущее нации. — Люди неблагодарные существа, — в то же самое время говорит Лайджа вполголоса, но Гэвин слышит очень хорошо и чувствует стыд, словно получил пощечину. Хотя при чем тут он?

***

Уже в мае Элайджа становится знаменитостью в узких кругах. Ему прочат блестящее будущее. В июне неинвазивная модель нейроинтерфейса, которую он предложил на конкурс Интел, привлекает к себе внимание Google DeepMind. Их главный пишет письмо с просьбой о сотрудничестве и прилагает к нему очень интересный договор. Советник Рид снимает очки и начинает их усердно протирать, энергично двигает желваками. Советник Рид не может ничего подписать без Маркуса — он не опекун собственного сына, он не может патентовать результаты идей Элайджа и заключать договора. Оплошность с его стороны. Маркус из решения всех проблем сам становится проблемой. Советник Рид начинает плохо переносить его присутствие и все чаще раздражается, делает замечания. Гэвин старается понять отца, а не осуждать, но все равно в его голове не укладывается: как может то, что раньше ставилось Маркусу в заслугу, теперь мешать. Потом Гэвин случайно слышит, как отец непривычно громко, голосом неправого человека говорит дяде Карлу по телефону: — Я уверен, что он плохо влияет на Элайджа. Однозначно. Я должен принять меры. Гэвин уходит в свою комнату, готовится к завтрашнему тесту и думает: «Нужен тот, кто нужен? Нужен, пока нужен? Неужели отец руководствовался этой философией? Нет, не философией — зачем такие красивые понятия! — просто-напросто выгодой?» К июлю Советник Рид больше не хочет слышать ни про родовую травму, ни про кровоизлияние в мозг. Теперь для него Элайджа — тот человек, на которого можно сделать ставку. Но его статус умственно-отсталого, записанный во всех медицинских документах, и опекунство Маркуса, официально оформленное при поступлении того на работу, напрягают. Советник Рид привык с самого рождения сына вести борьбу за его нормальность. В июле он с тем же энтузиазмом готовится вступить в войну за самоутверждение рядом с будущей мировой знаменитостью. Как раньше, Советник Рид не собирается жалеть средств и не собирается их выбирать. Стремление добиваться своих целей немедленно и любой ценой остается опасным признаком его волевого характера. В августе мистер Рид организует домашний консилиум. Приглашает человек десять, с именами и степенями. Никого из них Гэвин никогда не видел, ни в Институте, ни позже. Почти все они обслуживают армию. Аманды Стерн среди светил науки нет. Все эти люди беседуют, разглядывают, ощупывают Лайджа, будто собираются его купить за очень и очень высокую цену. Задают вопросы. В основном Маркусу. А кому еще? Через десять долгих и тяжелых часов отец получает официальное заключение и новый красивый социальный статус сына, а медицинские светила — званый ужин в лучшем ресторане Бостона. Через неделю после этого события глава семейства снова сажает сыновей перед собой в кабинете. На этот раз Маркус тоже приглашен. Говорит старший Рид тихо и спокойно, но таким тоном, словно отдает приказы. Элайджа чувствует себя неуютно. Ему еще никто и никогда не приказывал. — Поверьте, мне очень трудно сказать то, что я скажу. Но ради блага Элайджи я обязан это сделать. Я принял решение, что проживание с нами Маркуса больше невозможно. Элайджа слишком привязался к вам, Маркус, и я считаю эту привязанность чрезмерной. Не подумайте, я ни в чем вас не обвиняю, но Элайджа больше не болен. Это подтвердил консилиум. Кроме того, ваша опека душит его инициативу. Как мне ни тяжело это признавать, но Элайджа должен будет через год переехать в Массачусетский университет. И чем раньше он привыкнет быть независимым и самостоятельным, тем лучше. Самостоятельность нанесет по остаткам родовой травмы Элайджа последний удар. Но рядом с вами он никогда не сможет стать самостоятельным. Гэвин сидит и не решается поднять глаза. Понимает, что отец обвиняет Маркуса в том, что все три года тот заменял Лайджу родителя, сиделку, друга и учителя. Он обвиняет его в успехе и за это гонит из дома. А как же «я буду вам бесконечно благодарен»? «Это и есть благодарность?» — хочет спросить Гэвин, но молчит. Светила решили, что Лайджа здоров, но они не видели скрюченных пальцев брата на вручении премии Интел. Они не знают, что когда Маркуса долго нет рядом, когда тот уезжает на несколько дней повидать семью, Лайджа нервничает и теряет координацию, как в детстве. Но может быть, светила и правы? Может, так организм Лайджа реагирует на зависимость от Маркуса? Может быть, надо сделать так, как говорит отец — отрубить раз и навсегда? Гэвин вдруг вспоминает, как мама приезжала из командировок, как было больно, когда она уезжала вновь. «Уж лучше раз и все», — думает Гэвин и соглашается с отцом. Лайджу можно волноваться. Поволнуется, и все пройдет. У Гэвина же прошло. Два месяца — и он забудет. А эмоции? Что эмоции? Они эфемерны, их в карман не положишь, в резюме не напишешь. Да и зачем Маркус в резюме? Он же другого круга. Элайджа слушает не перебивая, но с каждым словом отца его глаза загораются ярче и сияют холодом. Их словно что-то подсвечивает изнутри. То ли измененная доктором Стерн сеть нейронов, то ли решимость постоять за себя, то ли оставленная в наследство матерью родовая травма. — Я понимаю тебя, папа. Ты, как всегда, прав, — начинает Элайджа и кладет руку на колено Маркусу, когда тот собирается вставить свое слово, — но у меня есть проект. Я хочу открыть свою фирму. Я уже и название придумал. «Киберлайф». Надо быстро запатентовать на нее новую штуку — «нейронную пыль» — комплект крошечных ультразвуковых датчиков… Тут Элайджа видит, что на лице отца появляется выражение скуки, которое тот пытается скрыть изо всех сил. Он сбивается, заикается, проглатывает слова, что-то мелькает в нем от прежнего Элайджа: в опущенных уголках губ, во взгляде, который упирается в точку посреди бровей отца: — … для записи мозговой активности, можно будет контролировать и провоцировать эмоции, эмоцию раскаяния, например… Элайджа пугается, что не сумеет удержать внимание достаточно долго, чтобы успеть сказать самое главное. Прерывает сам себя на середине предложения, собирается с духом и твердо заканчивает:  — А регистрация и все формальности патента — это мне еще одному не потянуть, и … мне нужен доверенный человек, тот, кто ради… нашей семьи, — Гэвин замечает, как рука Лайджа сжимает колено Маркуса, запрещая говорить, — пойдет на все. Ты в Вашингтоне… нет, ты не подумай, я не упрекаю, я горжусь … Но один я не справлюсь… Гэвин знает не больше меня, и его никто не воспримет всерьез. Нанимать адвоката со стороны я не хочу. Утечка и все такое. Там все на поверхности и … А Маркус… он может помочь. А потом ты возьмешь все в свои руки. Хороший план? Я прав? Гэвин слышит, как доводит до ума свою речь брат: выбирает только те слова, которые отец поймет, которые его убедят, и врет на ходу. Да как убедительно! Нет у него никакой фирмы, даже в проекте, иначе бы Гэвин знал. Но и тут Гэвин молчит. Чертик внутри него радуется, что Маркус останется, и от этого становится хорошо. Эмоции в карман не положишь, но все-таки … Он опять не решается поднять глаза, — чертик не на показ — но под столом находит руку Маркуса и крепко сжимает. Потом они вместе с Лайджи выходят из кабинета. Маркус остается на тет-а-тет. — Я как-то растерялся, Лайджа. Извини. Вроде и отец правильно говорит, и ты. Но с фирмой ты здорово повернул, даже я поверил. — Потому что это - правда. Я просто придумал прям там, в кабинете. А моя самостоятельность отцу не нужна. Ему нужны дивиденды. Жаль, что ты не понял. Гэвин слышит, насколько горько звучит голос Лайджа и думает, что этот разговор должен был нанести удар по Маркусу, а нанес по вере их обоих в способность людей отвечать добром на добро.