Что скрывает дождь

Тёплые струи бегут по дрожащей спине, гладя, успокаивая, согревая. Смывая подлость и грязь, прикосновение чужой ладони и когтей… этих когтей… Где я? Гдеягдея?.. Замок, на мой скромный взгляд, недостаточно благоустроен, но средств от сдачи фермерам яблоневой и виноградной рощи пока хватает лишь на содержание меня и самой крепости, зарплату дворецкому и горничной. Больше всего отнимают кошмарные земельные налоги – настоящий грабёж, без какого то ни было преувеличения. Система водоснабжения давно требует замены, прежняя хозяйка этим не озаботилась, так что теперь нужно откладывать на этот весьма дорогостоящий маневр каждый месяц приличные суммы. Мне же многого не нужно, однако, старую растрескавшуюся ванну я решительно заменила душевой кабиной (здесь даже радио где-то есть, но я ни разу не включала его из опасения испортить симфонию струй истеричным воплем какого-нибудь ди-джея или уродливым писком бездарной нимфетки). Кажется, сейчас режим релаксации, когда вода легко массирует кожу точечными касаниями. Можно стоять так часами, не думая ни о чём – только дождь, тёплый дождь и ты, и никого больше. Только я не стою, я сижу в позе зародыша, обняв колени, а струи спасительно оглаживают дрожащую спину. Не холодно, страшно. Как я оказалась здесь? Нет, не так: как я оказалась там, а потом здесь? На лодыжках ни следа от цепочек, на запястьях тоже. Но ужас, животный ужас не отпускает при одной мысли о том жёлтом когте (жёлтый? Да, уверена, жёлтый, а под ним грязь, грязь). А запах, тот мускусный запах – он ведь не здешний, нееет, он совсем чужой и враждебный… Что это было? Ритуал? Вызов демона? Для чего и кому это надо? Да что это вообще за чушь – де-емон?! Мысли-мыслями, а самочувствие-то пришло в норму. Горло больше не жжёт, душевая не совершает обороты барабана стиральной машины, конечности по-прежнему подвижны. Осталось разобраться с Фалькаротом, или как его там, и, конечно же, с Леопольдом. Чистое полотенце пахнет жизнеутверждающе и свежо: мята и апельсин. Марта, кажется, добавляет какой-то ополаскиватель при стирке. Закутав волосы в высокий тюрбан, а тело в махровый халат, сажусь в старое кресло и жму на кнопку у селектора: – Леопольд, я жду Вас. Дворецкий появляется почти сразу, будто и нет широкой лестницы наверх и длинной галереи. – Доброе утро, – голос сипл и простужен. Костюм демократично сер, как и это воскресное утро, так истово непогодящее за окном. Тусклые карие глаза прикрыты, руки по швам, гладко выбритый подбородок спесиво задран. – Утро доброе. Как здоровье? – Спасибо, не слишком хорошо. – Может, возьмёте выходной? Прилягете? – Нет, благодарю Вас. Завтра уже всё будет хорошо. – Как к Вам попал этот перстень, Леопольд? Ох, какой взгляд! Не ожидал он этого, не ожидал. Глаза раскрылись, простуда забыта, пальцы правой руки потирают камень на левой и узловатые фаланги. – Это родовое кольцо. Нервничает. Отмолчаться хочет. Не выйдет. – Так как же? Это тайна? – Почему Вас это интересует? – Хочу больше узнать о Вас, подружиться. Кажется, старая мадам дружила с Вами, а Вы так много говорите о традициях… Вскидывает чисто выбритый подбородок. Смотрит прямо, стреляет взглядом в упор, на поражение. – Я дворецкий в седьмом колене. Когда-то… я ведь не раз об это рассказывал… мой предок, Жак, спас вашего предка от разбойников ценой своей жизни… – Ну, да, я помню. Причём здесь перстень? – Анри де Моран Шантрёз наградил им Жака, а тот, умирая, надел его на палец сына и велел передавать по наследству, как знак величайшего почтения и дружбы между семьями. – Мда, трогательно… Впрочем, что сегодня с погодой? – Буря усилилась. Кажется, она здесь надолго. Придётся Вам погулять в другой раз… – Что, простите? – Что будете на завтрак? – Кажется, Марта, готовила мой любимый жюльен… – Да, хорошо, сейчас принесу. В библиотеку, как обычно? Идиотка! Ему нельзя больше доверять! Он сейчас чем угодно отравить может… Неееет, надо обмануть любые подозрения. Нельзя так явно выходить из игры. – Конечно... Спасибо, – (шире дежурная улыбка), – ещё кофе, пожалуйста. Того самого, что был вчера. – Да, конечно, – он уже скрипит дверью, собираясь выйти, и мой вопрос застаёт его врасплох. – Вы любите Баха, Леопольд? Морщится, как от дольки свежего лимона. – Увы, его творчество для меня слишком мрачно. Почему Вы спрашиваете? – Нет ли в замке DVD-проигрывателя или магнитофона? Недоумённо пожимает плечами. – Откуда, мадемуазель? Мадам Аделаида слушала только пластинки на старом проигрывателе. Она не признавала современной техники. – И где хранится коллекция её пластинок? – На чердаке, мадемуазель. Желаете осмотреть? Я могу достать их для Вас. – Не стоит, Леопольд. Поберегите здоровье. В последней реплике слишком явная издёвка, и дворецкий спешно ретируется. Что ж, пора и одеться, в комнате и без того не слишком тепло, а ведь уже девять утра. Забавно-то как… Вчерашний жакет висит на прежнем месте в шкафу, брюки тоже. Признаться, было бы лучше, если бы ни отплясывали сиртаки или рок-н-ролл на пару. Попробуем другой ансамбль, быть может, с ним повезёт больше. Как насчёт обычных джинсов и пуловера бутылочного цвета с крахмальной рубашкой? Пожалуй, самое оно. Волосы придётся сушить феном – не выношу, когда за шиворот стекают холодные капли. Что ж, не погулять, так не погулять, как бы зловеще это ни звучало, попробуем поиграть в детектива. Как глупо: не терплю детективы, они так скучны, что когда тебе сообщают о мотивации садовника, забываешь обо всех уликах, уныло перечисляемых аж с первой страницы. Потёртый ковролин цвет переплетённых крон в небесной синеве мягко пружинит под кожаными туфлями. Пасмурным утром в галерее темно. Портреты далёких предков отводят глаза, будто что-то знают, скрывая нечто важное. Скорее всего, так оно и есть. Вот они, пресыщенные достатком физиономии Шантрёзов: Мишель Готье в пенсне с аккуратной бородкой, хитро прищуренный Оливье Рош, надутый Антуан Лу, перетянутая пополам Элеонора (не она ли, по словам Леопольда, говорила с душами умерших? Или это была толстушка Вивьен?), а вот вам и Анри де Моран – насупленный, губы сжаты в полоску. Что за кольцо ты отдал тогда безграмотному Жаку? Не избавиться ли ты хотел от того перстня, дорогой предок? Молчишь… Все молчите… Какие вы мне предки, вы, отягощённые достатком, тем, чего у меня никогда не было? Не нужно отворачивать холёные лица, я отлично вижу ночные балы, когда чья-то манжета скользит по перилам, а гостиная пышет жаром от свечей и голых плеч, вижу званые обеды по субботам, когда предки Леопольда перегружают стол уткой в белом вине, раковыми шейками и скользкими устрицами, которых не слишком охотно принимают старые желудки. Вижу вист в бильярдной, насквозь прокуренной бразильскими сигарами, и даже чувствую глоток старого анжуйского, бодрящего и крепкого, вижу длинные юбки в несколько слоёв, складки жира, затянутые в корсеты из китового уса, и алмазные кольца, жемчужные диадемы… Всё это вижу по мешкам под глазами и снисходительно-усталым взглядам. Для причащения ли к вам, отягощённым достатком, десять лет жизни похоронены в утлом восьмиметровом склепе? Ответьте! Ответьте, слышите!.. Молчат. Отворачивают надменные взгляды, поджимают губы. Лестница поёт старыми ступенями, ладонь скользит по отполированным перилам. Я, как они. Совсем, как они. Нет. Так нельзя. Нельзя также. Я другая. Чужая. Нездешняя... Но мне нравится здесь. Только в этом чёртовом замке пришло ощущение дома и покоя. Я люблю часами болтаться в этой полутёмной напыщенной библиотеке, пропахшей спесью и любопытством, кичащейся томиками Бодлера и Рембо в натуральной коже, инкунабулами Толстого и Руссо, Хэмингуэя и Мериме. Кажется, если как следует надышаться здесь пылью с обложек, из-за многоярусных стеллажей появится Шекспир в кружевном жабо или Булгаков с волчьим взглядом, дымя мятой папиросой. Время замирает здесь. Да и куда ему бежать? Увязает в тяжёлых бархатных портьерах, путается в грузных синтаксических конструкциях, беспомощно тонет в бездонном океане печатных букв, в объятьях старых плюшевых кресел. Попробуй сядь в такое – наружу выманит лишь естественная потребность да и то не сразу. А монотонный перебор дождя по стеклу только добавит дремоты в блаженном забвении, настоянном на полусне. – Пожалуйста, мадемуазель, – на край длинного стола птицей садится серебристый разнос: чашка кофе, тосты и дымящаяся кастрюлька. Жюльен. Мой любимый. Тот самый, в котором скользкие кусочки упругих грибов покорно трутся о зубы, соус немного обжигает нёбо, восхитительный вкус тает на языке, совсем, как настоящий поцелуй...