Созвездие Близнецы

Wires — The Neighbourhood

      Джеремайе тринадцать, но сам он любил точность во всем, так что говорил: «Без трех месяцев четырнадцать». У него были довольно неплохие успехи в школах, которые по-прежнему менялись так часто, что он уже и не пытался запоминать имена своих очередных новеньких преподавателей, как и сожителей своей неугомонной матери. Лейла Валеска оказалась на удивление живучей и несмотря на то, что время от времени отлеживалась в реабилитационных клиниках, все еще вытанцовывала на манеже цирка как школьница. Джереми был почти уверен, что дорогая мамуля закидывается стимуляторами перед каждым своим выступлением, потому как после энергия, чуть ранее бьющая через край, внезапно куда-то испарялась, а на ее место приходил жесткий отходняк, и мамочку приходилось доставлять до фургона, держа под ручки.       Джером был на тринадцать минут старше и успехами мог похвастаться разве что на ринге в «мясорубке», откуда он пару раз в неделю возвращался побитый до полубессознательного состояния, но безумно довольный собой, похрустывая запачканными грязно-бардовым купюрами в кармане куртки. Заработанные кровью и потом деньги он сначала прятал, разумеется, под матрас в свой старый носок, но потом наличка начала регулярно бесследно растворяться в воздухе, и Джером стал искать более заковыристые места для своего банка, но их точно так же продолжали обчищать с завидной регулярностью. Попало за воровство от старшего, конечно же, сначала Джеремайе, но он быстро переубедил брата, пообещав, что поможет вычислить и наказать истинного воришку.       Преступник обнаружился быстро. Им оказалась, кто бы сомневался, непутевая мать, которая сама же и наказала обоих сыновей за сокрытие сбережений от своей, кстати говоря, едва сводящей концы с концами семьи. А Джерому дополнительно влетело еще и от родного дядюшки Зака за то, что добывал деньги парнишка не самым благоразумным путем, да влетело так, что у него на некоторое время даже отбило охоту участвовать в боях. И теперь он помимо своей основной работы в зверинце еще и помогал ненавистному дядьке на кухне. Джеремайя подозревал, что немногочисленное семейство единогласно пыталось ограничить старшему свободное время, к слову, небезосновательно, потому как бездельничая, Джером медленно, но верно слетал с катушек и начинал вытворять такое, что даже у младшего, привыкшего к врожденной гиперактивности брата, порой волосы дыбом вставали.       Интересов и общих тем для бесед у братьев со временем становилось все меньше. Джеремайя, конечно, не по своей воле, но по стечению обстоятельств отдалялся от брата, а Джерома сей факт крайне расстраивал, и зачастую провоцировал неконтролируемые приступы гнева. Теперь у старшего во всех бедах был виноват Джереми, срывался он на Джереми, и даже попадало от него сейчас в основном Джереми, тогда как еще несколько лет назад он не позволял себе даже пальцем затронуть младшего.       Невинные, казалось бы, на первый взгляд шутки постепенно перерастали в насмешки и откровенные издевательства. В итоге Лейла, бесконечно устав вмешиваться в ежедневные братские разборки, которые портили ей неоднократно свидания и временами переходили в настоящие драки, бросила, наконец, пустые попытки перевоспитать Джерома бесконечными побоями и в один прекрасный день выволокла обоих сыновей из трейлера, велев не возвращаться, пока братья не поговорят и не разберутся в своих отношениях, пусть даже перед этим выколотив друг из друга душу.       Джеремайя тогда, оправившись от первого шока, пришел к выводу, что этот урок был самым удачным из всей родительской практики их матери. Джером же, которого до истерики доводил факт возможного разговора по душам, скорее пустился бы наутек, позорно поджав хвост, чем признался младшему лично, что он просто безумно по нему скучает. И вот, когда старший уже собирался сбежать от грядущего, мать, внезапно где-то набравшись мудрости, надавила на больное и проорала сыну в спину о том, что он может вовсе домой отныне не возвращаться, потому что его еще до рассвета выставят из цирка, и он больше никогда не увидит брата. В заключении своей жаркой речи, Лейла добавила, что он сдохнет в итоге в канаве от голода и холода, и будет съеден крысами.       Джером терпеть не мог сдаваться и сейчас, ощутив свой унизительный проигрыш, люто возненавидел и свою мать, и собственного брата, и проклятый цирк. Возненавидел весь мир, которым они все для него являлись, потому как просто-напросто не знал другой жизни, не представлял, что иное существование вообще может у него быть. Мать в очередной раз заставила ощутить старшего себя слабым и беспомощным, так что Джером, запихнув гордость в себя как можно глубже и сетуя на несправедливость своей никчемной жизни, кивком головы велел младшему следовать за ним.       И вот сейчас Джеремайя молча брел позади брата, время от времени бросая на старшего настороженные взгляды в тревожном ожидании очередной подлянки. Вокруг, словно огромные грибы возвышались брезентовые шатры, опутанные километрами разноцветных гирлянд; в воздухе витал аромат воздушной кукурузы, которому сопутствовал едкий запах зверинца и раскуроченных мусорных баков. Цирковая администрация пыталась воссоздать атмосферу скорого Рождества — выходило из рук вон плохо. О празднике напоминали, разве что радужные лампочки, да облезлая ёлка с самодельными игрушками из цветного картона, одиноко стоящая на манеже в главном шатре.       Праздничная программа не менялась из года в год: независимо от того, где останавливался передвижной цирк, за неделю до Рождества в шатре каждое утро собирался народ с детишками, чтобы посмотреть на Санта-Клауса. Его ежегодно изображал один и тот же человек — старый фокусник мистер Диткович, Джереми считал того педофилом после того, как застукал за дрочкой прямо в раздевалке в обеденный перерыв. Тогда мальчишке было восемь, и в рождественское чудо с тех пор он больше не верил.       Джером едва заметно вздрогнул, младший заметил это, потому как все еще сверлил спину брата взглядом. На старшем тоненькая куртка, из которой он вырос еще весной, замок на ней полетел, а на улице к ночи ощутимо похолодало. Купол неба ясный, чернильный, усыпанный мириадами звезд. Хороший снегопад был всего один раз — в начале декабря, с тех пор ежедневно летели лишь одинокие снежинки и таяли, едва касаясь земли, превращаясь со временем в грязные лужи. Джереми думал о том, что, возможно, праздничного настроя не было, раз не было снега, а потом отогнал прочь эти мысли, глядя на размытый свет от гирлянд в лужах. Настроения не было, потому что это место, вопреки всеобщему мнению, вгоняло в уныние. Младшему все чаще хотелось просто удавиться, а не сбежать в никуда, тем более, что поводов было хоть отбавляй.       Джеремайя сморгнул наваждение и торопливо нагнал старшего. Хотелось скорее с этим покончить и вернуться в теплую постель, поэтому он поравнялся с братом плечом к плечу и решительно заглянул ему под капюшон. Джером с каждым днем напоминал законченного наркомана все больше: нервный, растрепанный, с синюшными тенями под безжизненными провалами глаз — жизнь перекраивала некогда развеселого парнишку в сумасшедшее, тощее нечто. Джереми в свои без трех месяцев четырнадцать понимал — старший однажды сорвется в пропасть и утащит за собой всех вокруг.       Джером шмыгнул носом, делая вид, что не замечает изучающего взгляда младшего. Джеремайя нахмурился, осознавая вдруг, насколько они стали не похожими за эти годы: лицо старшего — отражение неба, только вместо звезд мириады веснушек, всклокоченные волосы горят огнем даже в темноте ночи, щеки провалились, отчего брат стал выглядеть на несколько лет старше. Джереми знал, что у них совершенно одинаковый рост. Но Джером каким-то непонятным образом умудрялся зрительно выглядеть выше, а, быть может, младшему так просто казалось, потому что себя он все чаще представлял бледной копией брата: и веснушек у него было не так много, и даже волосы становились с возрастом все темнее. Он почти был готов признать, что Джером пользовался бы большим успехом у противоположного пола, если бы не вел себя как конченный мудак.       Старший все больше проваливался в депрессию, его посещали навязчивые идеи и мысли, но он ни с кем не хотел делиться своим истинным внутренним состоянием, накапливая все в себе как снежный ком. И если бы Джеремайя однажды случайно не обнаружил двойное дно в ящике письменного стола, а там личный дневник брата, то никогда бы не задумался, в какое чудовище превращает время его близнеца. — Чего пыришься? — резкий голос Джерома вспорол тишину ночи. — Любуюсь, — мрачно ответил младший, торопливо отворачиваясь. — Долго отмалчиваться будем? — А я с тобой не языками чесать заделался. — Ну, так вломи тогда, раз руки чешутся! — теперь вело уже младшего от накопленного напряжения, страх отгрести бесследно исчез, а на его место пришло смирение: старший больше не такой, каким был несколько лет назад, и с ним надо его же методами. — Жопу отморозить вздумал? Джером на удивление не срывается в мгновение ока и даже бровью не ведет на провокацию, прячет руку в карман и выуживает измятую пачку дешевых сигарет, да коробок спичек. Джереми удивленно присвистывает и интересуется: — Давно? — Тебе-то какое дело?.. Свали в туман, — сизый дым густо сорвался с обветренных губ старшего, и Джеремайя позволил себе, наконец, расслабленно улыбнуться. — Стащил у кого? Джером раздраженно фыркнул, но младший ясно разглядел призрак улыбки в уголках губ брата. — Что делать будем? Старший, перекатывая фильтр в зубах, невнятно пожал плечами. — Может, домой вернемся? — Ага, побежали, пока эта сука не свалит, я туда не ногой. — Холодно… — констатирует факт младший и ёжится, вжимая голову в воротник парки. — И Лейла до утра никуда не денется, смирись. — Хрен с ней, — Джером отстреливает недокуренной в сторону, и остатки дыма выдыхает носом. — Что даже не врежешь разок? — А надо? Джеремайе не комфортно, потому что такой обманчиво тихий брат непривычен, от такого брата не знаешь, чего ожидать. Все его напускное равнодушие выглядит как затишье перед глобальной катастрофой, и это невероятно пугает. — Нет, — бросает младший, морща озябший нос. Вероятно, с таким Джеромом он так и не сможет свыкнуться никогда. Братья идут нога в ногу; расписные шатры остаются далеко позади; впереди виднеется деревянный забор, огибающий всю территорию цирка. — Будем всю ночь бродить бесцельно и киснуть как говно, или у нашей прогулки есть цель? — снова не выдерживает Джереми тяжелого молчания; оно давит, как купол над головой в центральном шатре. — Может, помолчишь хоть немного? — наконец повысил голос Джером: незначительно, едва ощутимо, но для младшего — это как глоток свежего воздуха, а может, дело лишь в том, что они переступили черту территории цирка, и дышать сразу стало восхитительно легко.       Впереди пустая равнина, а прямо за забором покоился одинокий, заброшенный фургончик без колес. Дверь заперта на тяжелый чугунный замок. Джером направлялся прямо туда, Джеремайя, с интересом осматривая трейлер, следовал за братом. На выцветшем, с облупившейся краской боку фургона лестница на крышу, на нее и забирается старший. Младший медлит, смотрит задумчиво вверх, словно боится, что схватись он за оледенелую лестницу, брат шлепнет его по рукам и прогонит.       Конечно, этого не происходит, и Джереми благополучно оказывается наверху. На крыше разбросаны старые одеяла и несколько пустых пачек от сигарет. — И давно ты здесь обосновался? — поинтересовался младший, наблюдая, как брат поправляет одеяла, а затем плюхается на них звездой. — Как только приехали, — глухо отзывается Джером и снова роется в кармане куртки. — Фургон вывезли в первый же день, я его по-быстрому занял, пока паразиты не налетели. — Почему мне не показывал? — Джеремайя неуверенно усаживается рядом. — Ты был крайне занят в последние недели, — лениво отзывается старший и, закинув руку под голову, прикрывает глаза. Джереми отчаянно хочет возразить, но понимает, что ни к чему — брат прав. — Прости… — едва слышно роняет он, подтягивая к себе еще одно одеяло и накидывая его на плечи. — Забей, — Джером крутит в пальцах сигарету, а младший вновь невольно рассматривает его безмятежное лицо. У брата разбита бровь. Рана не совсем свежая, уже покрылась темной коркой, а в уголке губ ссадина. Вчера утром он помогал на кухне дяде Заку, так что сложить два и два оказывается проще простого, поэтому Джеремайя несколько обыденно спрашивает: — За что? Джером приоткрывает один глаз, косясь на младшего, затем как-то нервно усмехается и отвечает вопросом на вопрос: — Когда этому ублюдку повод был нужен? Джереми молчит, а когда старший опять прикуривает, раздумывает, насколько же он отдалился от брата, если проживая с ним в одной комнате ни разу не почувствовал запаха табака от шмоток старшего. — Дай затянуться, — попросил он, протянув дрожащие пальцы. Джером в ответ зло усмехнулся и зашипел сквозь зубы: — А мамочка не заругает?.. На меня-то ей давно насрать. — Заткнись и дай, — устало вздохнул Джеремайя. Старший криво ухмыляется и тянет брату тлеющую сигу. Джереми секунду рассматривает ее, зажатую между пальцами. Фильтр немного влажный от губ брата. От первой самоуверенной тяги младшего едва не выворачивает наизнанку, он надсадно кашляет, а Джером ржет, будто припадочный, стучась кулаком в крышу трейлера. — Херня какая-то… — хрипит Джеремайя, возвращая брату сигарету, тот продолжает ржать ублюдком, не сразу реагируя, и младший, психанув, выбрасывает тлеющий окурок с крыши на мокрый асфальт. У старшего смех заразительный, как вирус, Джереми сам не заметил, как начал улыбаться в ответ. — Чего жмешься там? — хихикает Джером. — Прикладывайся рядом, окоченеешь. Джеремайя уже не чувствовал носа, так что не ждал повторного приглашения, подполз к старшему и опрокинулся на лопатки, устремляя взор в усыпанное огоньками небо. — Только руки не распускай. — Придурок… — младший ощущал плечом плечо брата и думал, что Джером, возможно, еще может быть прежним: игривым, колким, рыжим мудаком, с которым они когда-то давно так любили смотреть, как рабочие разбирают на рассвете огромные цирковые шатры. Вероятно, тот мальчуган до сих пор прятался где-то глубоко внутри новой отбитой оболочки, его годами загоняли туда все кому не лень, и теперь надо лишь умело выколупать его обратно. Джереми задумчиво шарит глазами по ясному куполу неба и довольно улыбается, тыкая старшего локтем под ребра: — Гляди туда, — он указывает кивком головы наверх и поднимает к небу указательный палец. — Видишь две яркие звезды вблизи друг от друга? — На звездочки любоваться будем? — Заткнись и ответь на вопрос. — Ну, вижу. — Это Поллукс и Кастор — две звезды из созвездия Близнецов, нам повезло, его легко можно разглядеть невооруженным взглядом как раз с декабря по май. — Я всегда знал, что ты зануда, братишка, но не представлял, что ты еще и в астрономы подался. Джеремайя фыркнул, прослеживая взглядом невидимую линию созвездия. — И что с этими… как их там? — спросил Джером, машинально придвигаясь к младшему чуть ближе. — Есть один миф про созвездие Близнецов, хочешь, расскажу?.. — Валяй, все равно нечем заняться. Джереми расслабленно вытянул руки по швам, невесомо касаясь пальцами ледяной руки старшего. — Когда-то давно жил на свете спартанский царь Тиндарей, — начал он полушепотом, не отрываясь глядя на самые яркие звезды в созвездии. — Была у него жена Леда, красота которой была воистину неземной, такой, что она очаровала даже самого Зевса, и он решил превратиться в белоснежного лебедя, да проник к Леде через окно. Вскоре от него Леда родила двоих детей — сына Поллукса и дочь Елену, а одновременно от царя — сына Кастора и дочь Клитемнестру. Своего сына Поллукса Зевс наделил бессмертием, а его сводный брат Кастор остался смертным. Два брата-близнеца подросли и вскоре стали известными героями, они были всегда вместе и никогда не расставались. Но однажды Кастора пронзили копьем. Поллукс безутешно плакал о погибшем брате, который как обычный смертный должен был спуститься в мрачное царство Аида. Отчаявшись, он попросил своего отца Зевса лишить его бессмертия, чтобы и он мог умереть и соединиться с братом. Громовержец предложил Поллуксу сделать выбор: или он останется вечно молодым и будет жить среди богов, или будет жить вместе со своим братом один день в подземном царстве, а один день на Олимпе, с богами. Чтобы не расставаться с братом, Поллукс, не колеблясь, выбрал последнее, и с тех пор братья снова были неразлучными, только один день они проводили в подземном царстве среди теней умерших, а на другой день поднимались на вершины Олимпа. Джеремайя замолчал и повернулся к брату. Джером, нахмурившись, не сводил глаз с неба. — Зевс превратил братьев-близнецов в звезды и оставил их сиять на небе среди других созвездий, чтобы они светили людям по ночам и напоминали об истинной братской любви, — добавил он, изучая профиль старшего. Зрачки брата в тусклом свете фонарей казались огромными, а на скулах выступил румянец, и Джереми подумал о том, что вот сейчас-то они, наверняка, выглядят идентичными, потому что его щеки пылали уже последние десять минут.       Джером медленно поворачивает к младшему голову, смотрит своими глазищами и больше не отворачивается, только бессмысленно моргает и пялится, а у Джеремайи все внутренности в этот момент выгорают, едва он ощущает на подрагивающих от холода губах чужое теплое дыхание. — Где ты, сука, только берешь всю эту муть, братец? — шепчет, наконец, Джером, бегая глазами по лицу младшего. — Кто-то же из нас должен быть с мозгами… — задыхаясь, отзывается Джереми, завороженно наблюдая, как у старшего дергается кадык. Он кожей чувствует, как лихорадит брата, как все закаленные годами издевательств инстинкты вопят ему, чтобы бросил надоедливого младшего сейчас здесь и смылся, потому что однажды это убьет его, а, быть может, их обоих. Но вместо этого Джером поднимается на локте, наклоняется вперед и касается обкусанными, разбитыми губами уголка рта младшего невинно, целомудренно почти. В теплом свете фонаря его взлохмаченная макушка горит огнем, а у Джеремайи все внутри скручивает, и что-то огромное заполняет его до краев, ломает, вываливаясь наружу вместе с мясом и внутренностями. — Как-то это?.. — еле-еле выдавливает он, хватая ртом морозный воздух. — По-гейски? — сыто улыбается старший и, отклоняясь, заваливается обратно на спину. — Я хотел сказать не правильно, но твой вариант тоже подходит… — Выдыхай, братишка, — хихикает Джером, прикрывая глаза. — Ты не в моем вкусе. Джеремайя хлопая глазами, откидывается обратно на одеяло, вновь ошалело впиваясь в две сияющие разным цветом звезды: оранжевым и зеленым, и думает о том, что если когда-то старший и нырнет в бездну, то самым первым за собой заберет именно его.       Несколько крупных снежинок опустились на крышу брошенного фургончика. Начинался снегопад.