Созвездие Близнецы

      Готэм встретил приезжих артистов ожидаемо безрадостно: моросящим дождем и свинцовым куполом неба. Раз в год по традиции цирк «Хэйли» на пару недель останавливался в своем родном городе и давал несколько громких представлений, разбавляя яркими красками тусклость мрачного городка, что расположился на Восточном побережье США.       Джеремайя любил возвращаться домой. Их жизнь измерялась дорогами, так что он все время ощущал себя в неком подвешенном состоянии и с нетерпением ждал решения администрации цирка о посещении Готэма. Здесь он родился, пошел в школу и обзавелся друзьями, которые каждый год так искренне радовались его очередному приезду.       Джером восторгов брата не разделял совсем. Готэм ассоциировался у него с бесконечными дождями, серостью и унынием: теми вещами, которые были так чужды яркой, заводной натуре старшего. Однако, на первый взгляд угнетающая атмосфера, не делала город скучным местом. Готэм был полон грехов, перенасыщен паразитирующим правительством, и кишел преступностью. Не проходило и дня, чтобы новости не кричали о громком ограблении или убийстве. Город тонул в плотном тумане, состоял из безликих, антрацитовых многоэтажек и неблагополучных районов, но, вопреки всему, жил насыщенной жизнью, превалирующей над окружающей тоскливостью, кипучей энергией. И именно это, не мог не признать Джером, его однозначно привлекало в Готэме — он был темным миром, бурлящее существование которого так манило. Впрочем, парень с удовольствием бы добавил родному городишке сумасшедших красок. Для атмосферы. Дабы все прелести этого чудного местечка было видно издалека.       Не прошло и пары дней, как цирк обосновался на окраине Готэма, и жители вздрогнули от очередной шокирующей новости — была жестоко убита одна из самых богатых семей в городе. Новость о расправе над четой Уэйнов разносилась по Готэму подобно вирусу, обрастая с каждой минутой, все более нелепыми подробностями. Близнецы Валеска узнали о трагедии от репортера, глаголящего с экрана старенького черно-белого телевизора, что пару месяцев назад притащил им в трейлер барахольщик мистер Сисеро. — Повезло пацану. Джеремайя хмуро посмотрел на старшего. Брат развалился на расшатанной, скрипучей софе матери, закинув длинные ноги на подлокотник. Сам Джереми примостился на полу, наклонившись спиной на кресло. — У него, если ты не понял, Джером, родителей убили. В чем тут везение? Старший равнодушно фыркнул и принялся переключать каналы, пока не остановился на каком-то психоделическом мультике. — Малец один в шикарном особняке с многомиллиардным состоянием и прислугой, действительно, в чем?.. — Ты мыслишь ограниченно. — А ты зануда. — Я не собираюсь смотреть это дерьмо, верни на новости, — Джеремайя потянулся к пульту в протянутой руке брата. — Разбежался, — Джером закинул руку за голову. — Это наш общий телевизор, ты не забыл? — Ты плохо думаешь о Сисеро, а телек притараканил он, так что он целиком и полностью мой, братишка. — С чего ты взял, что я плохо думаю об этом пропитом шарлатане? — Джереми подполз к брату и принялся выдирать пульт из его рук. Джером захихикал, стараясь пнуть младшего коленом в живот. — Детский сад… тебе сколько лет?! — раздраженно прошипел Джеремайя, когда старший забросил пульт за спинку софы. — Давай, ботаник, полезай следом, у мамани там столько интересного припрятано, закачаешься! — заржал Джером, но тут же запнулся и заткнулся, когда понял, что младший примостился прямо на его бедрах, упираясь ладонями в подлокотник по бокам от головы старшего. — Что?.. Уже не особо весело? — Джереми подался немного назад, намеренно ерзая по бедрам брата. Джером ощутимо окаменел, но дерзко ухмыляться не перестал: — Я так погляжу, у тебя застоялось. — Ничуть, — Джеремайя, будто бы невзначай переместил руки на бедренные косточки брата, немного приподнимая пальцами край его свитера. — Ах ты маменькин шалунишка… — Джером захихикал, чувствуя, как прохладные пальцы младшего скользнули чуть выше, а Джереми завороженно прислушивался к своим ощущениям, возникающим, от касания подушечками пальцев, к подрагивающим в ожидании следующих прикосновений мышцам брата. — Заткнись, будь добр, — Джеремайя бросил на старшего убийственный взгляд, при этом продолжая, медленно пробираться ладонями под грубую ткань застиранного свитера. Привычка Джерома отшучиваться в самые неподходящие моменты бесила несказанно. Понятное дело — защитная реакция, но в данный момент защищаться было несколько неуместно.       Глаза старшего в слабом мерцании единственного в их фургончике светильника непонятного болотного оттенка. Джереми, если честно, насрать, какого они цвета. Вся эта возвышенная чушь не по адресу, да и совсем не к месту — какая к черту романтика в положении, в которое они оба друг друга загнали. Да и не знал Джеремайя ничего о таких вещах. Самое романтичное, что он совершенно случайно узрел в своей жизни — это мать, которой помог прикурить после перепихона ее очередной избранник. К слову, его она спровадила уже через неделю, поставив крест, тем самым, на самом удачном выборе в своей никчемной жизни. А еще тот тип за целую неделю ни разу не замахнулся на Джерома, но когда Лейла ставила благополучие сыновей превыше собственного. Скорее всего, парню просто не повезло с размером, а для мамули этот пунктик был важнее всего сущего. Джеремайя, вопреки всему, любил мать, но порой от ее неосмысленных решений хотелось убиться головой об стену.       Джером глядел в ответ вызывающе, не моргая. В его взгляде тупые смешинки и инфернальные блики, от которых между лопатками начинает струиться холодок. От старшего несло безумием и пороком, и Джереми кожей чувствовал, как пропитывался этой заразой и сам. Однажды Лейла в порыве гнева выкрикнула, что Джером заражает брата собой, и его необходимо изолировать от младшего. Тогда Джеремайя был в корне не согласен с матерью; все же, с братом всегда было так весело, однако, безусловно, и опасно: Джером никогда не давал скучать, но притягивал к себе неприятности, навлекая их и на младшего. Джером был настолько токсичным, что противиться этой отраве, попав под ее воздействие, было уже нереально. Джером инфицировал своей темнотой всех вокруг, делился ли, не жалея, а, быть может, хотел отдать всю сразу, только бы не быть самому ею раздавленным. Джером тащил за собой в преисподнюю.       Джереми заваливал тест за тестом в школе, пару раз даже отсиживался в кабинете для хулиганов, без компании старшего, естественно, он как-то умудрялся сбегать от наказания. Мать рвала на себе волосы, порой остервенело била Джерома, но была бессильна против его влияния на младшего. Джеремайя понимал — день за днем, медленно, но верно он хоронил свою жизнь вслед за братом, но ничего не мог с этим поделать. Джером был зависимостью, вредной привычкой: понимаешь рассудком, что надо бы завязывать и возвращаться на путь исправления, но не понимаешь — для чего?.. Как-никак, было невероятно хорошо, а разве думаешь под наркотическим дурманом, что в итоге эта слабость тебя же и убьет?       Сейчас Джереми мог думать только об извечно покусанных в нервном напряжении губах старшего, о его горячем, ядовитом языке, что умело заставлял, задыхаться от невероятных эмоций, и улетать от адреналина, циркулирующего по венам, подобно дозе, которую он так долго желал — помешательство: сумасшедшее, больное, буйное; безумие: сущее, повальное, чистое. И в голове, обычно забитой до отказа заумными схемами и замысловатыми лабиринтами, что самое ошеломительное — восхитительное ничего.       Джеремайя ощущал себя безграничным: хотелось вскрыть самого себя и показать миру его внутреннюю свободу от рамок и стереотипов, что воцарялась только рядом со старшим. Впрочем, мир бы все равно не оценил: сказал бы, что он неизлечимо болен, проклят и теперь неизбежно гниет изнутри. И был бы прав. Джером был раковой опухолью в терминальной стадии, а Джереми — больным, что никак не хотел придавать значимость своему смертельному недугу. Защитная реакция: осознаешь, понимаешь, но боишься признаться себе, что это конец, а на смертном одре всегда присутствует ложное ощущение вседозволенности.       Джером зажмурился и поджал губы, когда младший, прижимаясь к его грудной клетке, прикусил кожу на линии челюсти, провел кончиком носа по впалой щеке, оставляя короткий поцелуй на скуле, где еще не до конца сошел желтоватый синяк от очередной перепалки неизвестно с кем. Старший по-прежнему с энтузиазмом влезал в любую драку, участвовал в боях в «мясорубке» и, казалось, намеренно нарывался на бессмысленные конфликты, словно бы больше не представлял своего существования без боли. — Мерзота какая… — бурчит он хрипло на неожиданно нежный порыв младшего и смотрит искоса. А Джеремайя глухо смеется, потому что извечно самодовольная, шутовская маска на лице брата, наконец, дает трещину, и за ней, если хорошо постараться, можно поглядеть кратко на его истинные чувства, ровно до тех пор, пока Джером опять не накинет на себя образ сумасбродного баламута с безумной улыбкой до ушей. Джереми уже с точностью до секунды выучил по жестам и мимике старшего, когда наступал этот момент. Когда Джером переключался с кратковременного режима растерянности от непривычных, возможно, даже несколько пугающих прикосновений младшего брата, до самоуверенного отморозка, подминающего под себя всех вокруг. Старший начинал отчаянно язвить, становился колючим и едким, будто бы всей своей очерствевшей душонкой, не хотел принимать тот факт, что в мире еще существует что-то хорошее и светлое, словно от каждого незначительного касания ждал подлянки. И его трудно было за это судить, если оглядываться на их общее прошлое.       Джеремайя не осуждал, когда старший подмял под себя и его самого. От Джерома едва ощутимо веяло порохом — он теперь зачем-то постоянно ошивался в тире. Младший потеряно шарил пальцами по кромке свитера брата, и Джером, распознавая мотивы брата, чуть отстранился, чтобы стянуть его через голову, а потом продолжить смотреть взглядом-омутом полным страшных чудовищ. Джереми скользнул своим ищущим по острым ключицам и выпирающим ребрам; старший стал слишком худым, не жрал толком, зато дрался без меры. И вдохнул резко, когда Джером подтянул его немного вниз, чтобы удобнее разместить под собой, на что младший тут же в ответ докрасна прикусил ямочку между этими самыми ключицами, просто намекая, что у них нет главного. И не будет никогда. Противостояние продолжится до тех пор, пока один из них не перестанет дышать, а, возможно, и даже после.       Лицо старшего — бледный холст, с пылающими щеками и мириадами блеклых веснушек. Джеремайя пытался посчитать несколько штук на носу брата, пока он расстегивал одной рукой пуговки на брюках младшего. Джереми потянулся в ответ и зацепил пальцами пуговку на затертых джинсах Джерома. — Всегда хотел отомстить мамаше и трахнуться на ее диване, — срывающимся от возбуждения голосом, проронил старший. Джереми хрипло хихикнул, судорожно стягивая с себя футболку: — Учитывая, что мы сейчас на нем вместе, отомстим сразу за двоих… — Если она еще и заявится вовремя — будем совсем круто. — Не заявится… — младший снова подловил припухшие губы брата, оттягивая зубами нижнюю, и помогая старшему немного приспустить джинсы. — Утром она сказала, что после смены на кухне вернется поздно, значит… — Значит, только утром, — Джером присосался к шее брата, покусывая, а затем и зализывая розоватые отметины от собственных зубов. Джеремайя по инерции вцепился ногтями в бока брата, и старший невольно зашипел, потому как, младший оказался царапучим, как мартовский кот. Тяжелое дыхание обоих смешивалось в одно, легкие уже выкручивало, губы горели, но ни один не сдавался, продолжая насиловать языком рот другого. Губы Джерома отдавали давнишней жвачкой вкуса бабл-гам и недавно выкуренной сигаретой, а у младшего внутри что-то взрывалось от этой головокружительной смеси. Джером был далеко не идеальным: на его теле можно было сформировать целую контурную карту из белесых и красноватых шрамов, его рыжие волосы были все время спутанными и жесткими от мыла, а кожа почти всегда имела металлический привкус, словно намертво впитала в себя запах крови. Но Джеремайя каждый долбаный раз ощущал, как собственная крыша съезжает в тартарары от одной только мысли, что можно бы было провести языком по всем насильственным отметинам на коже старшего, будто бы извиняясь за былую трусость и неучастие. Зарыться носом в горящие огнем волосы и вжаться в брата своим телом так осатанело, чтобы насквозь пропитаться его запахом, впрочем, он был уверен на все двести — Джером за такие послабления выбьет из него всю дурь.       Когда старший обхватил пальцами оба члена, прижимая друг к другу, и мягко провел рукой вдоль, Джереми просто выключило. Во рту пересохло так, что собственное горячее дыхание раздирало горло, и только смазанные, влажные поцелуи брата приносили сладкое облегчение. Джером сипло, сорвано вздохнул, когда младший неловко толкнулся в его ладонь, ощутимо прикусив нижнюю губу, и одновременно с этим прошелся подушечками пальцев по ребрам. Нарочито медленно, почти с нежностью, обхватывая следом бок старшего, и спускаясь ладонью до ягодиц. Джером глухо заскулил сквозь плотно сжатые зубы, невольно выворачивая себя наизнанку, но с его губ сорвалось полностью противоположное, до боли привычное, едкое: — Я тебе телка что-ли?.. Перестань меня лапать! Джеремайя придушенно засмеялся, даже не думая останавливаться, потому как настоящего старшего, наконец, удалось выкурить из панциря наружу, и только сильнее обхватил ягодицы брата, еще раз толкнувшись в его ладонь. Джером сейчас был непривычным, незнакомым, но Джеремайя отчаянно желал заполучить его себе именно такого: настоящего, ломкого, нуждающегося в нем, без искусственной, защитной оболочки ядовитого шута, плюющего на правила этого мира.       Младший устал от нескончаемых спектаклей брата и всеми фибрами желал быть уверенным, что сейчас не продолжается одна из его постановок. И то, как реагировал старший на его преувеличенно чувственные касания: прижимался в ответ и прогибал хребет, будто его тело само следовало за прикосновениями, желая получить еще больше, когда Джереми проводил по позвонкам кончиками пальцев — приводило младшего в какой-то мальчишеский восторг. Азарт, подстегиваемый чистым адреналином, захватывал с головой, хотелось еще и еще: больше истинного Джерома, больше его слишком явного нежелания отрываться от младшего. Джеремайя упивался своей неограниченной властью, его доводила до исступления мысль, что старший мог быть таким только для него одного, и как бы брат сейчас не пытался обрасти колючками заново, какими бы наигранными и чересчур фальшивыми не были его яростные отклики, младший уже успел выцарапать его подлинную сущность наружу.       Так что Джереми просто позволял брату делать это, а сам наслаждался своим грандиозным открытием: внутри своей яркой обертки, под всем этим фарсом из конфетти и фейерверков, за стенами выстроенными годами из мстительной ярости, да затаенных обид, Джером нуждался в любви. Но больше всего на свете боялся, что кто-нибудь узнает о его уязвимом месте, и мир окончательно его раздавит. Брат возвел любовь в ранг слабости.       Джеремайя чувствовал, как собственное сердце надрывается под сокрушительным весом эмоций и ощущений, что грозили вот-вот вырваться тошнотворным потоком признаний, из-за которых Джером бы до конца их дней называл его «сестренкой». Джереми знал, что мог бы сказать старшему, в конце концов, он был уже не растерянным юнцом, которого до смерти пугали странные чувства к собственному брату. Но прекрасно понимал, что никогда этого не сделает, даже если они сожрут его самого изнутри заживо. Джеремайя бы никогда не поставил брата в положение, в котором он бы чувствовал себя слабым, но он мог показать Джерому, что он нужен ему и другими способами. Такими, которые старший принимал и отвечал на них взаимностью.       До слуха донеслось собственное короткое, сдавленное всхлипывание. Джереми зажмурился, чувствуя, как старший сильнее сдавил оба члена в руке, продолжая, безостановочно двигать ладонью вверх и вниз по всей длине. Дрожь громом прокатилась под кожей, младшего бросало от холода к жару и обратно, а затуманенный взгляд все никак не получалось сфокусировать, на пылающем лице брата. А потом он и вовсе бросил тщетные попытки, потому что Джером резко вцепился в его губы своими, прикусывая нижнюю, оттягивая, и рвано выдыхая, будто таким образом хотел заглушить невольный стон, что готов был сейчас вырваться из его рта. Как-никак, Джером — не телка, а мужчины не могут позволить себе такого. И в это мгновение у младшего в его затуманенной черепушке зародилось еще одно азартное желание, которое он когда-нибудь исполнит, во что бы то ни стало.       Старший дрожал подобно эпилептику, и Джереми мог поклясться, что никогда ничего подобного не видел. Брату было хорошо. Джерому было очень хорошо рядом с ним, его конкретно так штормило, и только от осознания этого Джеремайя готов был провалиться в чистое, всепоглощающее наслаждение. Блаженная ухмылка показалась на искусанных от удовольствия губах, и тут же была сцелована, мычащим от нахлынувшей эйфории старшим.       Джереми сквозь пелену дурмана почувствовал, как брат прижимает его руку к подлокотнику, сжимая запястье пальцами до боли, выкручивая его, и сквозь шум в ушах разобрал короткий приказ, прозвучавший раскатисто прямо ему в губы: — Кончай, братишка… Оглушительная разрядка нагнала младшего подобно лавине. Джеремайю почти прогнуло вперед судорогой, но Джером не дал этому случиться, навалившись, дрожащей грудиной сверху.       Он продолжал медленно двигать рукой на обоих членах и сжимать их, даже когда напряжение внизу немного поубавилось. Издевался. А младший мог только беспомощно содрогаться; Джером похоже решил выжать его досуха и высосать до вакуума губами, даже не думая, прерывать беспощадный, варварский поцелуй. Джереми был на грани потери сознания: в глазах чернело, в черепе шумело, так что он просто откинул голову на подлокотник, изнуренно прикрывая веки. Рука старшего все еще держала их обоих, лениво двигалась, размазывая теплую влагу по коже. Издеваясь. А Джеремайя ничего не мог с этим поделать, потому что не ощущал даже своего тела. — Ты мне член сейчас оторвешь… я его не чувствую, — он нашел в себе силы только пожаловаться — хрипло, полушепотом, на что старший лишь нервно захихикал, а потом прикусил кадык младшего и уткнулся носом куда-то в шею. Джереми распухший язык бы проглотил, но ни за что сейчас не упрекнул брата в излишней нежности — боялся спугнуть, боялся даже вздохнуть лишний раз, потому что самому было невероятно хорошо. Поэтому он захлопнулся, пробежался языком по саднящим губам, обкусанным в хлам, и медленно, рискуя своей же шкурой, вплелся пальцами в растрепанные донельзя волосы старшего. Надавил на макушку, массируя, и выдохнул расслабленно только тогда, когда разобрал приглушенное урчание брата. — Считаешь, моей руке сейчас лучше? — Считаю, что надо пойти и поставить воду греться, пока нас не застукали. Джеремайя каждой клеточкой тела хотел повторить такую, как сказал бы старший: «слюнявую голубятню», но не стал бы просить об этом никогда в жизни. Брат не поймет. Брат просто пропишет до кровавых соплей, если младший хотя бы заикнется о таком. Поэтому, Джереми торопит, но чисто для галочки, нехотя, наслаждаясь тем, что сейчас имеет.       Джером недовольно выдохнул куда-то в шею брату, разжал пальцы и нарочито демонстративно размазал белесые капли по животу младшего. Позер. Поднялся с софы, с любопытством осмотрел собственную, испачканную мутно-белым ладонь, и широко улыбнулся. Джеремайя фыркнул: — Харизматичный ублюдок… — и, морщась, поднялся следом. Старший, на ходу натягивая джинсы, скрылся в крохотной кухоньке. Зашумели кастрюли. А Джеремайя не мог сдвинуться с места, придавленный, внезапно, к грязному полу собственными мыслями, что завладели сознанием, едва рассеялась послеоргазменная дымка. Наркотический дурман сходил, на нет, и Джереми слишком ясно вдруг осознал, что болен. Заразился когда-то врожденными пороками брата, что уже дали метастазы по всему организму, и теперь стремительно летит за ним в бездну. А там черное, гниющее ничего, да расползающееся по темноте безумие, что однажды поглотит обоих.       Джеремайя желчно завидовал смелости брата. Он хотел бы уметь так же класть на все правила и законы вселенной и существовать одним днем, не заботясь о качестве и содержимом собственной души, да и не было ее у Джерома — выбили давно. Джереми желал бы жить, не гоняя, давящие на черепную коробку мысли о собственном будущем. Он хотел бы быть со старшим на равных. Но…       Джеремайя — не Джером, и не порождение его безумия. Джеремайя знал, что должен все испортить. Он бы много чего никогда и ни при каких обстоятельствах не сказал брату. И сегодня, когда он так явственно увидел открытого только для него одного старшего, к этому списку добавился еще один значимый пункт. Джереми точно все испоганит — скоро, собственными руками уничтожит и без того жалкие остатки «настоящего» Джерома и, вероятно, послужит катализатором, спусковым крючком его окончательного сумасшествия.       Джером возненавидит его. Джереми сам себя ненавидел. Но перспективы, что так красочно открывались перед глазами, затуманивали рассудок. Мать сказала, он очень способный. Мать убедила — так будет лучше. У него должно быть достойное будущее, которое он, Джеремайя перечеркнет, если откажется от предоставленной возможности. А у старшего цирк и в крови, и в голове. Джером пропащий, дурной с рождения.       Джереми много думал о своем будущем. Мать желала, чтобы оно было светлым. Само будущее хотело пахнуть дешевыми сигаретами и мылом на медных волосах старшего. И только Джеремайя, наблюдая, как брат ставит кастрюлю с водой на электрическую плитку, чтобы младший мог смыть с себя следы, от их вровень поехавших крыш, не знал, чего бы он хотел сам.