Созвездие Близнецы

Janine And The Mixtape — Hold Me

      Джеремайю буквально за шиворот вышвырнул из сладкой дремы глухой шум и, следующее сразу за ним, гнусавое ругательство. Он простонал, приподнимаясь на локтях и, проклиная все на свете, а в первую очередь того, кто посмел нарушить его такой долгожданный покой, о котором парень мечтал с самого окончания крайне тяжелой смены на кухне.       В южном городке, где на этот раз остановился цирк, проходил летний фестиваль, и, разумеется, администрация не могла не воспользоваться удачным стечением обстоятельств, дабы срубить побольше деньжат, устроив представление, а затем и гуляния именно в этот день.       Глаза предательски слипались, но Джереми отчаянно пытался сфокусировать мутный взгляд на бесформенной, матерящейся куче, распластанной на полу темной комнаты. Нестерпимое желание бездумно провалиться обратно в сон, словно бы ветром сдуло, когда он разобрал, за непрекращающейся бранью сдавленное, глуповатое хихиканье. — Ты где, мать твою, шлялся?! — зашипел Джеремайя, рывком выпрямляясь на постели, и спуская босые ступни на холодный металлический пол. Смех моментально затих, сменяясь мученическим стоном. — Ты хоть представляешь, как подставил меня, придурок?.. Мне пришлось делать всю работу за двоих! Понимаешь, сколько засратой посуды мне досталось после хренова фестиваля?! Твое спасение, что сейчас каникулы, и не пришлось выбирать между школой и помощью семье. В ответ куча что-то невнятно пробурчала, но Джереми ни черта не разобрал за очередным вымученным стоном. Волнение едва ощутимым холодком пробежалось вдоль позвоночника. Младший взволнованно подскочил на ноги, подошел к брату, осторожно опустился рядом и теперь уже мягко спросил: — Джером, что случилось?.. В комнате темно, хоть глаз выколи, но из единственного, сокрытого драной занавеской окошка, брезжит тусклый свет фонаря, и благодаря ему, можно разобрать хоть что-то. Старший сорвал по пути штору, скрывающую их с братом комнатку от помещения, где располагалось спальное место матери и некое подобие кухоньки, и, падая, обернулся в замызганную ткань с головой. Джеремайя осторожно нащупал края занавески и потянул на себя, надеясь, вытащить ее из-под неподвижного тела брата.       В затуманенной после сна голове младшего одна за другой сменяли друг друга, пугающие образы того, что могло приключиться в очередной раз с непутевым братом. Он думал о разъяренной Лейле, на которую, вполне вероятно, мог наткнуться Джером, впрочем, он быстро отбросил этот вариант, припоминая, что мать после праздника домой так и не явилась, а значит, была там, куда определенно не мог заявиться старший.       Бросив возиться, с опутавшей брата, будто кокон шторой, Джереми устало вздохнул и, нащупав в темноте острое плечо брата, мягко сжал его ладонью. — Джером… — позвал он вновь, уже особо не рассчитывая на внятный отклик. Брата хватило лишь на короткое мычание. Джеремайя нахмурился и принюхался, наклонившись ближе к старшему, но на удивление, не учуял ничего похожего на запах алкоголя или хотя бы травки. Волнение в груди нарастало, и младший поспешил обратно к кровати, чтобы включить ночник на тумбе.       Яркий, желтоватый свет заставил поморщиться, а Джером вовсе возмущенно взвыл и зарылся в свое своеобразное одеяло еще глубже. Джереми опустился на колени перед братом и еще раз попытался сдвинуть засаленную ткань с его лица. Но когда ему это все-таки удалось, отпрянул, на мгновение, от испуга задержав в легких воздух. Губы старшего были полностью измазаны красным, багровые подтеки запачкали скулы, ломаными линиями спускались к подбородку, и только приглядевшись, Джеремайя с облегчением выдохнул — болезненно-бледную кожу покрывала всего лишь подсохшая, кое-где потрескавшаяся, отчего напоминала уродливые шрамы, краска для грима. — Джером, что с твоим лицом? — младший немного повернул голову брата, провел пальцами по взлохмаченным, жестким волосам, осматривая рыжую макушку на повреждения, и еще раз выдохнул, к счастью, ничего не обнаружив, кроме скопления радужных блесток. Старший лениво улыбнулся, по-прежнему не открывая глаз, потом облизал алые губы и на одном дыхании выдал: — Было весело… ф-фестивали — это круто. Джереми удивленно распахнул глаза, все еще удерживая голову брата руками. — Ты пил?.. Джером, наконец, приоткрыл один сонный глаз и расфокусировано посмотрел на младшего: — Ни капли, м-мамочка, чес-стно-чес-стно… — Да ты же в говно! — Джеремайя разочарованно осел на пол, резко отпуская голову брата, так что старший глухо приложился затылком об пол и снова рьяно начал материться. — Не пил я! — проорал он, а потом рывками выпутался из шторы и, наконец, освободившись, закрыл лицо ладонями. — Ты как вообще до дома такой дошел? Тебя же в хлам угасило. Джером немного развел длинные пальцы, чтобы взглянуть на брата, а затем глубоко вздохнул и, закатив глаза, буркнул: — К тебе хотел сильно… Джереми явственно ощущал, как внутри него клокотал гнев вперемешку с беспокойством, но старший убрал руки от лица и заразительно просиял улыбкой так, что яростная гримаса младшего затрещала по швам. — Джер… отведи меня в кроватку, ну, по-братски-и-и… — тянет Джером, и Джеремайя, минуту назад готовый уже расхерачить голову брата об пол, окончательно капитулирует. — Ты принимал что-то? — тихо спросил он, собираясь силами, чтобы помочь старшему, принять горизонтальное положение. — Я-я-я?.. Ничего, — по-детски отнекивается брат и выразительно мотает головой, а Джереми расплывается в улыбке, потому что сердиться на такого Джерома больше ни черта не выходит. Младший ухватил брата под мышки и потянул вверх, попутно продолжая свой допрос: — А тот, кто был с тобой, принимал?.. — Не знаю, — раздраженно прохрипел Джером в ответ, кряхтя, поднимаясь на ноги. — Возможно… — Проклятье, Джером, ты как извечный ребенок, — Джеремайя морщится, потому что брат ужасно тяжелый и виснет на нем, как младенец. — Мне попадет… Ой, как влетит! — продолжает причитать старший, пока Джереми волочит его до койки. — Давай, солнышко, в кроватку. Джером плашмя рухнул на матрас лицом в подушку и, постанывая, зарылся под нее руками. — Хорошо же тебя накрыло, братишка… — младший закинул ноги брата, которые он не сумел затащить на кровать дальше к стенке, стянул покрывало с верхнего яруса их двуспальной кровати и накрыл им старшего по самую шею; Джерома начинало ощутимо потряхивать. — Завтра будет жесткий отходняк. — Не оставляй меня… — голос старшего приглушен подушкой и едва разборчив. — Полежи со мной. Джеремайя проглотил смешок и качнул головой, скрещивая руки на груди: — Ты, каланча, всю койку занял, как ты себе это представляешь? — Как в детстве… ну п-ж-лста, чуток, потом уйдешь к себе… Младший уже даже не пытается сдержать хихиканья: — Джером, это ты в моей постели, твоя, если ты не забыл, на втором ярусе. — Я расшибусь… — старший громко сопит в подушку, словно у него заканчивается воздух, но поднять голову, нет сил. Джеремайя вновь покачал головой, провел рукой по взлохмаченным после сна волосам, а потом просто сдался. Джерома намертво прибило к матрасу, и он даже не старается помочь близнецу, сдвинуть себя к стене. Младший справляется сам. А потом ныряет под одеяло к брату, и нахмурившись, рассматривает его вымученную гримасу, когда Джером, наконец, находит в себе силы, чтобы повернуться лицом к лицу к брату и тяжело втянуть носом воздух. — Неужели ты не знал, что нельзя брать конфетки у незнакомых дяденек?.. — младший переходит на шепот, а потом, поддавшись доселе незнакомому порыву, мягко убирает со лба брата, слипшиеся от краски пряди волос. Уголок губ старшего дрогнул, и Джером неосознанно потянулся к руке брата, будто бы желая продлить телесный контакт. — Обо мне никто никогда не заботился, — едва слышно выдавливает из себя Джером, наконец, распахивая, подернутые одурманенной пеленой глаза; зрачки его сейчас настолько широкие, что почти скрывают за чернотой, некогда изумрудную радужку. — А они добры ко мне… покупают всякое. Неприятный, горький спазм сдавил горло младшего, и Джеремайя тяжело сглотнул, а затем задал вопрос, панически боясь, услышать ответ: — А взамен?.. Джером растягивает испачканные губы в ленивой ухмылке, и буднично отвечает: — По-разному. — И как давно в твою голову пришла идея, получать подачки от конченых уродов, мечтающих засунуть свои грязные лапы в твои штаны? Джером молчал несколько бесконечно долгих секунд, и Джеремайя уже было решил, что брат уснул, но внезапно тишину, а затем и сердце младшего словно ножом вспорол хриплый голос старшего: — Давно. — Проклятье… — Джеремайя зажмурился, мечтая, чтобы все происходящее оказалось лишь дурным сном, но горячее тело, вплотную прижатое к его собственному, слишком реально, ужасающе-спокойный голос старшего реальный, как и едва различимые слова, брошенные небрежно, будто в шутку. — Тебе разве никогда не хотелось иметь папочку? Джером прикрыл веки и хрипло захихикал, а Джеремайя, пригвожденный к постели страшной правдой, гнилью выплывшей из старшего под действием наркотиков, мог только беспомощно смотреть на брата, безуспешно пытаясь, разглядеть на безмятежном лице Джерома отголоски страшной боли, которую он сам же и высмеивал неудачными хохмами, убегая от нее.       Джеремайя сам не понял, как это случилось, но в следующее мгновение без единого слова он подался вперед, вцепившись губами в братские. Действуя по наитию, он пытался передать все свои чувства самым простым способом, который использовали они оба, когда разговоры были лишними, когда они ничем не могли бы помочь. Джером замер только на секунду, окаменев, а затем расслабил губы, впуская язык младшего внутрь, позволяя брату, исследовать свой рот.       Джереми, подстегиваемый податливостью старшего, сжал в кулак заднюю часть футболки брата, прижимая его к себе вплотную, Джером, в свою очередь, словно бы вдруг обретая второе дыхание, поднял руку, прижимая ладонь к шее младшего, обхватывая ее, и углубляя поцелуй. — Джер… — задушено прошептал Джеремайя, нехотя отрываясь от губ брата, когда воздух в легких начал предательски заканчиваться, и прижался лбом ко лбу старшего, в надежде скорее выровнять дыхание и вновь увязнуть в сумасшедшем поцелуе. — Похоже, это было экстази, — рассеянно прохрипел Джером, улыбаясь, а затем слабо сглатывая. — Было круто… теперь не очень. — Сколько ты принял? — Во рту пересохло, и тело ломит… — не обращая внимания на вопрос брата, продолжал делиться ощущениями старший. — Хочешь, я принесу воды? — не дожидаясь ответа, Джереми начал выбираться из объятий старшего, собираясь, отправится на кухню, но Джером, вдруг внезапно схватился за воротник его футболки дрожащими пальцами и, панически распахнув и без того огромные глаза, горячо зашептал. — Нет… н-нет, блин, пожалуйста… не уходи, нет! — Эй, тише-тише! — Джеремайя обхватил пылающее лицо брата ладонями, пока тот потеряно рыскал руками по его шее, зарывался пальцами в рыжие волосы и невольно оттягивал пряди, не в силах контролировать собственные движения. — Я здесь… я никуда не ухожу. — У тебя вся рожа безобразно красная, — совершенно не к месту заметил Джером, обводя ледяными пальцами контур губ младшего. Его бросало из крайности в крайность: от безудержной паники, до неконтролируемого смеха, и Джеремайя задумался, давал ли такой эффект принятый старшим препарат, или он лишь послужил катализатором и, раскрепостив брата, вывернул его истинную личность наружу. — Ты бы себя сейчас видел, — улыбнулся в ответ Джереми, мягко поглаживая кожу на щеках Джерома, успокаивая. — Откуда столько блесток?.. На тебя что феи напали? — Я бы т-тоже сейчас на тебя напал, но, боюсь, у меня не встанет, — старший задрожал в беззвучном припадке смеха. — Дошел до к-кондиции… — Идиотина, — Джеремайя цокнул языком и, надавив на затылок брата, притянул к себе, нетерпеливо накрывая его губы своими, увлекая в очередной грязный, кроваво-красный поцелуй. Джером обвил своей рукой талию младшего, притягивая его еще плотнее, дабы чувствовать брата каждой клеточкой тела, нуждаясь именно в эмоциональном контакте с ним. И когда их губы соединялись вместе, покусывая друг друга, облизывая, он чувствовал, будто они становились единым целым — сумасшедшей, огненной стихией. Безумие одного питало безумие другого. И это казалось невероятно правильным.       Джеремайя спустился подушечками пальцев по обнаженному предплечью старшего к его запястью, примостившемуся на шее младшего, накрыл его руку, заполняя промежутки между пальцами своими. — Это так по-гейски, боже, — брезгливо фыркнул Джером, при этом даже не думая отстраняться. — А лежать в одной постели с собственным братом не по-гейски? — Ничуть. — Но мы же целуемся?.. — Мать твою, заткнись и сними уже сраную футболку. Джереми игриво выгнул бровь, уже готовый выдать очередную колкость, но старший закатил глаза и, опередив его, зацепился пальцами за края футболки, пытаясь, задрать ее чуть выше, потому что сил полностью стянуть ее с тела брата не было совершенно. Младший, мгновение наблюдая за безрезультатными потугами брата, рассмеялся и, приподнявшись, стянул футболку за горловину через голову, затем бросил ненужную более вещь куда-то на пол и вновь примостился рядом со старшим. — Х-холодно мне… — зачем-то начал оправдываться Джером, бездумно очерчивая кончиками пальцев торс младшего. — А ты как гребаная доменная печь. — Июнь на дворе, — лицо Джереми, казалось, готово было треснуть от едва сдерживаемой ухмылки. А вот Джером больше не улыбался. Его ранее расфокусированный взгляд стал более осмысленным, а на лицо пала мрачная тень. — Можешь пообещать мне кое-что, пока я не отрубился? — неуверенно попросил он, блуждая взглядом, по неприкрытой одеялом груди младшего. — Скорее всего, я даже не вспомню завтра этого, но все же… — Мы дошли до следующей стадии, и ты начал грузиться? — попытался отшутиться Джереми, в надежде за дерзостью спрятать свой собственный страх, потому что такого старшего он видел впервые: безнадежно распахнутого, беззащитного. — Нет… возможно, — Джером натянуто улыбнулся, продолжая, избегать прямого контакта с глазами младшего. — Просто, блин, я никогда не спрошу у тебя этого, будучи не под чем-то. — Я слушаю, — аккуратно подтолкнул его Джеремайя, ощущая, как собственное сердце оглушительно грохочет под ребрами. — Я знаю, что ты мечтаешь выбраться из этой дыры, и знаю, что ты на это способен, потому что ты, черт возьми, отвратительно умный тип. Джереми нахмурился, осознавая, куда клонит старший, и закусил губу, чувствуя, что она начинает дрожать, от переизбытка эмоций. — А я — нет. — Джер… — Заткнись, прошу, мне и без того тяжело тут перед тобой распинаться: мозги, будто каша. Джеремайя послушно прикусил язык. — И, вероятно, это прозвучит очень эгоистично, но по-другому я не могу, — Джером на несколько секунд замолчал, мучительно подбирая нужные слова. — Пообещай, что не оставишь меня здесь одного. — Наконец, решился он озвучить свои мысли. — Я с-сдохну здесь, они забьют меня, как скот… или я сам себя… — Иди сюда… — выдохнул Джереми, чувствуя, как защипало в уголках его глаз, и, прежде чем поток удушающих эмоций вырвался бы наружу, он опять прижался губами к чуть приоткрытому рту старшего. Джером с готовностью ответил, сжав бок брата рукой. Поцелуй горчил, был болезненный и отчаянный, выкручивал легкие и лишал кислорода, но никто из них не решался разорвать его первым, потому как страх ответа был сильнее болезненных ощущений. — Я здесь, я никуда не ухожу, — шепотом повторил Джеремайя, сказанные чуть ранее слова, тяжело выдыхая их в губы старшего. Джером безмолвно кивнул, принимая ответ, и более не в силах сопротивляться, надвигающейся тьме, закрыл глаза, едва улыбаясь, разомлевший, под мягкими поглаживаниями брата.       Джереми откинулся на подушку, когда дыхание старшего стало ровным. Глаза нещадно щипало, и он просто крепко зажмурился, обещая самому себе, что сегодня он рядом, и завтра, когда, вернувшаяся с очередным проходным хахалем домой мать, начнет жестоко избивать брата за то, что он, в который раз увильнул от обязанностей, он будет рядом.       Большего Джеремайя обещать не мог. Джером был воплощением хаоса, но, черт возьми, он не сам выбирал такой путь. Его жизнь была чередой насилия и жестокости, воспитывая в нем все самые худшие качества, год из года погребая под собой, открытого миру, рыжеволосого мальчишку, взращивая вместо него безумного манипулятора. И в этом был виноват кто угодно, но только не Джером.       Джереми мог сколько угодно оправдываться, убеждая себя, что старший с рождения испорченный, сколько угодно могла так считать их мать, но правда была в том, что они сами приложили руку к тому, кем в итоге стал Джером.       Но сейчас уже было слишком поздно, и Джеремайя, с головой увязший в трясине из вины и обмана, продолжал убеждать себя, что Джером — озлобленный на весь мир клоун, мечтающий, погрузить всех виновных в своей нелегкой судьбе в агонию, а клоунам не место за пределами цирковых шатров.