Созвездие Близнецы

Tommee Profitt & Jung Youth & Fleurie — In the End

      Джером этой ночью не может уснуть. Хочет: веки слипаются, тело гудит от усталости, заработанной изнуряющей сменой на кухне, но уснуть не получается. По крыше отбивают ритм тяжелые капли дождя, а за стенами трейлера рвется гром; старший винит в своей бессоннице именно непогоду. И сердиться заставляет себя только на разбушевавшуюся стихию и никак не на младшего, что на нижней койке прирос к засаленному матрасу, подобно бездушной статуе. Джером стискивает челюсти, чувствуя, как гнев закипает под кожей, но продолжает молчаливо сверлить взглядом металлическую поверхность перед собой.       Они не разговаривают уже четвертый день. Идут на рекорд. Но ни один не желает первым прерывать безмолвную агонию, мучающую сразу обоих. Старший на грани, но еще держится, хотя наигранная флегматичность брата бесит несказанно, до дрожи. Джереми хороший актер: он старается быть равнодушным и делает вид, что совершенно не прикладывает усилий к своей апатичности. Но Джером замечательно разбирается в людях и невооруженным взглядом читает на каменном лице младшего то, что он так умеючи прячет, видит все эфемерные трещины, которыми идет его маска, и знает: младший — отражение его самого: так же топчется по аморфным границам своего терпения.       У старшего в голове все эти дни бардак и суматоха, и он даже не пытается разгрести все это добро, да разложить мысли по полочкам — осознает: тогда его одолеет чувство вины, а Джером терпеть не может ощущать такое. В мозговом хаосе как-то проще, привычнее: не зацикливаешься на чем-то одном, теряешься, и как-то уже не до самобичевания. Плыть по течению в ожидании, когда проблема разрешится самостоятельно — всегда легче. Однако, изнутри все равно что-то точит, копошится смутно, а саднящая мысль: вывести брата на диалог, постепенно становится навязчивой идеей. Кажется, все эти мерзопакостные симптомы совестью зовутся, а старшему бы гнать ее как можно дальше от себя, что первые два дня даже неплохо выходило, но на третьи сутки вина будто бы въелась в кожу, и под клеткой ребер нестерпимо заболело.       Джером давно уже не чувствовал боли: она стала с его телом одним целым, но ему нравилось думать, что он смог ее приручить. И вот сейчас он, не моргая, смотрел перед собой, скреб обгрызанными ногтями кожу на грудине, повинуясь какому-то аморальному позыву выколупать неприятное чувство изнутри, и старательно убеждал себя, беситься лишь на сраный дождь. И никак не на младшего.       Джеремайя менялся у него на глазах. Из скромного, искреннего мальчугана, вечно бегающего за старшим братом, в надежде погреться в лучах его харизмы, он стремительно превращался в рационального, пугающего до чертиков незнакомца. Еще пару лет назад младшенький заглядывал в рот, усиленно доказывая свою преданность, а теперь сам Джером, словно бы все время пытался ухватить призрачные очертания былого образа брата, всеми силами выискивая в нынешнем, тающие с каждым днем отголоски. Некогда льнувший к нему Джереми, каждый раз отталкиваемый старшим: кулаками, крепким словцом или очередной подставой, сейчас поменялся с братом местами. И Джерома порой невольно бросало в дрожь, когда в сумбуре мыслей своих, он против воли концентрировался на самой тошнотворной, и как назло самой яркой из всех: Джеремайя с каждым днем безнадежно отдаляется, и он, Джером, ни черта с этим поделать не может. Уже сделал за ушедшие безвозвратно года, все что мог: изгадил, искромсал, исковеркал. Оттолкнул.       Мир иллюзий оказывается катастрофически хрупким, мужественно выстроенные стены ломаются, как карточный домик, и сокрушительная волна ненавистной вины выплескивается наружу, накрывая собой, казалось ранее, железобетонную гордость, топит. Джерому хочется позорно заорать и разломать ногами крышу над собой, что так невыносимо давит на грудную клетку, мешая равномерно дышать, и он вертится, как уж на раскаленной сковородке, сбоку на бок, от чего их двухъярусная кровать ходуном ходит, выдавая старшего с головой.       Джерому неуютно в собственной постели, его невидимыми нитями неудержимо вниз тянет, туда, где холодная статуя безжизненным взглядом сетку верхнего яруса прожигает, и старший ощущает жжение натянутой между лопатками кожей. Ему бы прекратить эти игры, забыть о гордыни, да спрыгнуть на охлажденный ночным сквозняком из окна пол. Пробраться к младшему в койку, накрыться его одеялом до подбородка, чтобы от всего мира за пределами кровати спрятаться, и сплести их конечности в немыслимый узел; за окном июльская ночь, а Джерома потряхивает от холода. И в тот момент, когда с нижнего яруса старший вдруг различает тихий, вымученный вздох, он решается: в жопу все это. Он уже проиграл.       Металлический пол под босыми ступнями, в самом деле, ледяной, а из приоткрытой форточки сквозит; Джером поджимает пальцы на ногах и смотрит, на неподвижно-лежащего на спине брата, внезапно растеряв весь пыл вместе с речью. Он не умеет извиняться, ему это делать даже никогда не приходилось, а наверное, стоило. Но сейчас нужные слова встают в горле комом, как сигаретный дым, и старший неосознанно опускает взгляд на белесый проблеск лунного света около кровати младшего, в котором виднеется пустая, скомканная пачка от сигарет.       Джереми курит с тех пор, как старший впервые поделился с ним сигаретой, и они разделили ее на двоих. Джером думает: принес ли он в жизнь брата хоть что-то хорошее, или он — одно сплошное разочарование, сгусток противоречий, приносящий всем только неудобства, мебель — мешающая, занимающая все пространство, но выкинуть ее отчего-то жалко. Вредная привычка, от которой не избавиться совсем. Он рассуждает лишь несколько секунд, и вновь приходит к очевидному выводу, из-за которого четыре дня назад затеял с младшим драку, правда, теперь приходит с другого ракурса.        В его голове это осознание тихонько обитало уже не один год, но он умерщвлял мысли о нем в зародыше и захоранивал в самых отдаленных закоулках разума, потому что даже не хотел представлять, как это — без брата. Но за последние несколько суток, прошедших после яростной ссоры с младшим, они так измучили Джерома, что в итоге, ослабив его защиту, вырвались на свободу. Оставив, в опустевшем сознании вероятный итог их недолгой истории.       Старший мимолетно скользит взглядом по картонному макету лабиринта на их общей прикроватной тумбе, и, наконец, позволяет, признаться самому себе: Джеремайя не останется в цирке навечно. Не останется с ним навечно. Джеремайя умный, у него в ДНК заложено великое будущее, возможно, он даже поступит в колледж, возможно, создаст что-то по-настоящему невероятное и станет великим. Столько разных возможностей, которых у самого Джерома никогда не могло быть. И всего одна несущественная преграда на пути к истинному величию.       Джереми, наконец, подает первые признаки жизни, наверняка, ощущая себя не в своей тарелке под пристальным взглядом старшего, и поворачивает голову, впиваясь, ничего не выражающим взглядом в брата. Но уперто продолжает давить своим молчанием. Джерому, напротив, начинает казаться, что он давится словами, но все равно не может произнести ни одного. Рот брата совсем немного приоткрывается, потемневшие глаза щурятся, а Джером вдруг понимает, что ни черта он не сможет выдать, пока не обведет языком нижнюю губу младшего.       Конечно же, он терпит и сглатывает свое желание вместе с горьким комом. А потом слова срываются с губ сами по себе: — Выйдем, покурим?.. — голос хрипит от долгого молчания, или же оно здесь совсем не при чем. Глаза младшего всего на секунду расширяются, будто бы от удивления, а затем он поднимается на постели, откидывая одеяло, и спускает длинные ноги на пол. Его пальцы добела впиваются в край тонкого матраса, но Джером все равно замечает, как они подрагивают, быть может, от долгого отсутствия движений, но, вероятнее всего, от продолжительного ограничения поступления никотина в организм; пустая пачка от сигарет покоится под кроватью младшего уже три дня, а на новую, судя по всему, у брата налички не нашлось — просрал все на свои заумные игрушки. О других причинах старший заставляет себя не думать, он подходит к своему матрасу и демонстративно достает из-под него сигарету — последнюю, зажигалку, а потом, не оборачиваясь, выходит из их комнатушки, не боясь наткнуться на Лейлу — у матери по четвергам ночные смены на кухне.       Дождь наконец-то стих, и ночной воздух начал мгновенно прогреваться июльской духотой. Джером опустился на верхнюю металлическую ступеньку и прикурил. Минута-другая звенящей тишины давила на плечи, и когда он в третий раз выдохнул молочный дым в наполненный пением цикад воздух, ее, наконец, нарушили тихие неуверенные шаги за спиной. Джеремайя по-прежнему безмолвно уселся на лесенку справа от брата, и старший, не глядя, протянул ему тлеющую сигарету. — Так значит школа-интернат?.. Серьезно, Джер? Это то, чего ты действительно хочешь? Джереми покрутил в пальцах фильтр и стряхнул пепел на лестницу. — Или этого хочет мамуля? — Джером заготовил весь свой самоконтроль, потому что обида и страх сейчас вернулись с удвоенной силой, лишь от одного долгого взгляда на такого равнодушного младшего, каменное лицо которого было покрыто желтеющими синяками и подсохшими ссадинами. Джеремайя выдохнул дым, задрав подбородок, и неоднозначно повел плечом, а затем, наконец, коротко ответил: — Я думаю о будущем, понимаешь? Джером понимал. Он тоже иногда думал о будущем, и в его будущем всегда был младший. — Но ты бежишь… — голос старшего едва заметно дрогнул; Джереми быстро посмотрел на брата и качнул головой. — Не правда, — твердо заявил он. — Я не бегу, просто такая жизнь не для меня, я хочу большего, я знаю, что смогу. — А я?.. — вопрос слетел с губ, прежде чем старший успел предотвратить это. — А чего хочешь ты, Джером? — манера младшего отвечать вопросом на вопрос доводила порой до трясучки. Но сейчас в голове старшего была пустота, вакуум, а избитое лицо брата было прямо напротив, его рассеченные губы были так близко, что если бы Джером решил податься совсем немного навстречу, наверняка уловил бы на своей коже теплое дыхание.       Он невероятно скучал все эти дни. Четыре одиноких дня, и его едва не вывернуло наизнанку от страха и желания врасти младшему под кожу, чтобы больше не существовать своим маленьким жестоким мирком, ограниченным границами циркового забора, но при этом быть всегда рядом с братом, буквально внутри него. Джерому порой казалось, что природа еще при его рождении жестоко подшутила, и зачем-то разделила единый слаженный организм на два, и если один вышел, как надо, то второй — с браком.       Судя по всему, Джеремайя что-то видит в затравленном взгляде брата, вероятно — все, и, отвернувшись, вновь рассеянно затягивается сигаретой, скуривая ее сразу, почти до фильтра. А Джером вдруг совсем не к месту глупо хихикает и коротко сжимает плечо брата. На самом деле, все это было вполне ожидаемым, если оглянуться назад, то единственным логичным вопросом станет: «Черт, а чего еще можно было ожидать?..» Его жизнь частенько напоминала психологический триллер, все его прошлое было подернуто пеленой алого марева, кто сказал, что будущее вдруг окрасится радужными цветами?       В глубине души старший знал: все, что было — лишь завязка его личного бенефиса, и каждый день он ждал основного действа, за которым сразу наступит и заключение, как взрыва, просто не ожидал, что оно шарахнет так, что из него выбьет весь дух. Джером думал, что однажды его просто случайно забьет насмерть один из проходных хахалей матери, или он сам откинется от передоза, бесконечно устав от унижений. Но он никогда даже не задумывался о том, что страх потери младшего брата, будет сильнее всего остального. — А я бы сходил в кино, — улыбается старший, оглядывая расфокусированным взглядом темноту, что сгущалась за границами бледно-желтого кружка света от мигающего фонаря. — Блин, мужик, ты задумывался, что мы реально никогда не были в кино? — Я был… — совсем тихо отзывается Джеремайя, откидывая, уже начинающий тлеть фильтр в темноту ночи. — Не помню, что был за город, но нас водили всем классом на Халка. — Засада… — Джером снова хрипло смеется, уже ничему не удивляясь, а потом поворачивается и смотрит на бледное лицо младшего. В голову приходит совершенно идиотская мысль, вскрыть младшему черепную коробку, пока он спит, чтобы хотя бы так посмотреть, о чем вообще думает до омерзения загадочный брат, а самое главное — что чувствует? «Определенно не то, что ты, кретин, раз так легко оставляет тебя гнить здесь» — язвит в мозгу едкий голосок, и Джером прерывисто вздыхает, а глотку сжимает спазмом. — Но мы еще увидимся? — с какой-то отчаянной надеждой интересуется он, хотя ответ итак ясен. Цирк уедет, а Джереми останется в одном из миллионов городов. Призрачно успокаивает лишь то, что старший будет знать, в каком. — Конечно, — слишком скоро отвечает младший и фыркает. А Джером вновь неосознанно скребет ногтями кожу на грудине под застиранной тканью растянутой футболки — ему теперь все время больно. Он теперь все время себя ненавидит — ощущение даже близко не из новых, но так паршиво еще не было никогда. С дырой в груди, вызванной этими чувствами старший научится уживаться, не впервой, а вот что делать с удушающей виной — понятия не имеет.       Он хочет попросить у младшего, дать ему немного времени. Джеремайя не установил четких сроков, но Джером какой-то внутренней чуйкой ощущал: время у них на исходе. Старшему много не нужно: один крошечный шанс все исправить, шанс стать лучше, доказать, что он может больше, чем душить кошек в переулках вместе со своими отбитыми друзьями. Один шанс на исправление, и не ради шлюхи-матери, или их пропащего семейства. Ради него.       Джерому бы объясниться: признаться, что запутался, заигрался, но больше играть не хочется, потому что теперь боль не фантомная, к ней не привыкнешь, чувства не надуманные, чисто для забавы — теперь-то все по-настоящему. Разумеется, он ничего не говорит. У старшего талантов масса: играть роли, увиливать, обманывать, воровать, даже отнимать жизни, а вот в разговорах по душам он не преуспел. Облажался.       Джереми тоже больше не произносит ни слова, только смотрит в никуда своими глазищами кошачьими — попробуй, разбери, о чем думает? Джером думает о взгляде младшего, намертво отпечатанном в его сознании: потерянном, напуганном, о его голосе: хриплом, надорванном, о доске с кривым гвоздем, залитой густой багровой жижей, перепачкавшей, и дрожащие детские пальчики. И слышит в голове эхо своих уверенных слов: «Ты же меня защищал. Это самозащита». Картинки сменяют друг друга со скоростью звука, детские голоса, диалоги превращаются в неразборчивый гул, из которого урывками Джером выуживает нужные: » — А как же я?.. — Что — ты? — Ты, правда, готов бросить меня здесь? — Но ты тоже можешь взяться за ум, Джером, мы вместе можем выбраться отсюда и поехать куда угодно, понимаешь? Вместе». И те, которые хотелось бы любой ценой изменить: » — Я не оставлю тебя в этой помойке… — Умница. А сейчас оставь меня в покое, будь добр».       Джерому ребра мешают легким, сделать успокаивающий глубокий вдох, стискивают, грозясь, оставить мокрое место. Он рассеянно ведет большим пальцем по губам, облизывает нижнюю кончиком языка, чувствуя, подсохшую корку в уголке — последствие недавней драки с братом, и умопомрачительный вкус младшего на них: «Выдыхай, братишка. Ты не в моем вкусе». «Я тебе телка что-ли?.. Перестань меня лапать!»       Старший весь сжимается, надеясь, уменьшится и исчезнуть совсем. Тишина становится невыносимой — молчание Джеремайи медленно и мучительно уничтожает, а Джером просто не может из себя ничего выдавить, потому что сказать нужно так много всего: его переполняют признания, просьбы, обещания, которые он не может сформулировать в слова. Ему хочется вернуться назад, в совсем не светлое прошлое, к брату, которого можно было заткнуть только одним способом. Без такого младшего ему невыносимо тихо. Чересчур тихо, с рядом сидящим Джереми, что же будет, когда он совсем уйдет?.. » — Пообещай, что не оставишь меня здесь одного. — Я здесь, я никуда не ухожу».       Джером понятия не имеет, как так получилось, но в следующее мгновение он обнаруживает себя сидящим на коленях у младшего. Джеремайя лежит, прижатый спиной к металлическому выступу перед дверью в фургон, его горящие глаза, как думает старший, сейчас вывалятся из глазниц, а подрагивающие руки, прикрывают покалеченное лицо. Джером хочет проорать, что он не собирается его больше бить, что он даже несколько дней назад этого не желал, просто так получилось, потому что он панически боится остаться без брата, а младший этого не понимает, опьяненный перспективами своего грядущего будущего.       Старший не умеет разговаривать о таком, он может выражать свои чувства только так — кулаками, ну и еще одним способом, которым он и решает воспользоваться прямо сейчас.       Джером протяжно стонет в приоткрытые от шока губы младшего, а его пальцы с остервенением сжимают горловину футболки брата, намертво сцепляя их тела, друг с другом. Джеремайя замирает и каменеет, сбитый с толку напором старшего, но когда его рот сам собой поддаётся, раскрываясь, и впуская проворный язык брата, он расслабленно опускает одну руку на рыжий затылок Джерома, а вторую на его талию, прижимая к себе еще плотнее. Он не рассуждает сейчас, что их может кто-то увидеть: во-первых, глубокая ночь, а во-вторых, старший, так отчаянно елозящий по его паху, не позволяет думать вообще ни о чем.       Джером приподнялся, притягивая к себе младшего, едва дыша от ошеломительного ощущения, когда, Джереми с силой укусил его за губу, тут же зализывая укус, а его ладонь, что до этого мгновения сжимала ткань футболки на талии, опустилась ниже, ныряя прямо под кромку спортивных штанов. Старший прогнулся в пояснице, стягивая в кулак медные пряди на затылке брата, и неустанно двигая бедрами по бедрам младшего.       Казалось, вся кровь разгоряченным потоком хлынула к одной точке, когда Джеремайя, тяжело дыша, оторвался от истерзанных губ и, обхватывая пальцами ягодицу старшего, провел носом по его коже, прикусывая, пылающую кожу щек. — Черт, скучал по всему этому… скучал по тебе, — выдохнул он прерывистым полушепотом, заставляя Джерома зажмуриться, от обрушившихся на него эмоций.  — Что, Джей-Джей, больше не играем в молчанку? — пробираясь цепкими пальцами к поясу штанов брата, хмыкнул старший, но тут же заставил себя оборвать привычный поток язвительности, словно бы по волшебству начинающий, сочиться из его рта, когда Джером оказывался в невыгодном для себя положении. Больше не хотелось ни играть, ни притворяться. Если эта ночь и была его последним шансом на искупление, он ни за что не упустит его. Больше ничего не имело значение, кроме горящих колдовской зеленью глаз напротив, огненных волос, путающихся под пальцами, и отзывчивых разбитых губ. Имел значение лишь Джеремайя. — Хочу тебя… — признался Джером тихо-тихо, чувствуя себя обнаженным, будучи в одежде. — Давай в комнату.       Они не отрывались друг от друга даже по пути в свою крохотную комнатушку, собирая спинами все стены, путаясь долговязыми конечностями в шторке, укрывающей их убежище от лишних глаз, и посмеиваясь, в припухшие губы друг друга.       А когда два разгоряченных тела приземлились на нижнюю койку, Джереми, останавливая свой мутный взгляд на губах старшего, вдруг хрипло произнес: — Хочу тебя попробовать. — Что?.. — Джером поднял голову, загнанно дыша, и пытаясь собрать мысли в кучу. Но младший не позволил этому осуществиться, резко подаваясь вниз, и обрушиваясь коленями на пол. А когда до воспаленного разума Джерома дошел смысл его высказывания, он едва не захныкал позорно от нетерпения. Наблюдая, как брат рывками стягивает с него штаны, старший приподнял бедра, помогая Джеремайе, и провел языком по пересохшим от горячего дыхания губам.       Ладонь младшего, накрывшая, основание уже невыносимо твердого члена, заставила старшего почти взвыть: рыжая голова обессиленно опустилась обратно на матрас, глаза закатились, а с губ сорвался тихий вздох. Приглушенный зубами, впившимися в нижнюю губу стон, преобразовался в хрип, когда рот Джерома приоткрылся, вместе с резко распахнувшимися глазами, стоило только младшему коснуться гладкой кожи на головке, собирая языком, солоноватую прозрачную капельку на ее вершине. — Проклятье… — сипло выдохнул Джером, накрывая макушку брата ладонью, и невольно толкаясь бедрами в его рот. Джереми закатил глаза и не без удовольствия опустился ниже, плотно сжимая покрасневшие губы, и старательно обводя мокрым языком вершину. — Боже, скажи, что ты делаешь это первый раз, иначе я тебе хребет вырву, потому что это… — закончить старший не сумел; Джеремайя взял еще глубже, помогая себе второй рукой, и тут же выпустил член изо рта полностью с громким хлопком, задорно улыбнувшись. — Полагаю, я делаю все правильно? — младший задиристо изогнул бровь, проходясь плотно сжатой ладонью по всей поверхности, и выуживая из горла брата еще один благодарный хрип. Джером не смог бы ответить, даже если бы и хотел, тем более что Джереми, не позволяя старшему отдышаться, провел кончиком языка от основания к вершине, а затем сразу вобрал член в рот, неумело, но настойчиво толкая его так глубоко в горло, как только мог.       У Джерома опыт получения минета был небольшим. Первый раз ему делала это одна гимнасточка, когда он впервые победил в драке в «мясорубке», тогда от потрясения у него едва не отнялись ноги, но все случилось чересчур быстро. Второй раз произошел через полтора года. Он тогда первый раз обкурился с одним чуваком из своей компании, так что толком не мог идти, и пацан решил проявить инициативу, но ни черта не умел, так что заполучив, несколько болезненных укусов чувствительной кожицы, Джером психанул и отказал парню. А потом все закончилось стремительным перепихоном в общих душевых.       Но то, что вытворял сейчас Джереми своим горячим влажным ртом и разбитыми старшим губами, не шло ни в какое сравнение. Он не делал ничего особенного, но искренне старался и действительно получал от этого удовольствие. А еще дело было в том, что это просто был Джеремайя, и от осознания того, что прямо сейчас его когда-то скромный младший брат, причмокивая, облизывает его член, желая доставить наслаждение только ему, Джером уже был готов закончить.       Старший немного наклонил голову вбок, наблюдая за работой брата, и упиваясь тем, насколько Джеремайя сейчас был красив. Волосы младшего всегда были немного темнее, чем у Джерома, и сейчас лежали в совершенно-прекрасном беспорядке, в уголках аккуратных губ скопилась влага, а одна рука незаметно опустилась вниз и теперь бесстыдно оглаживала четкие очертания его собственного члена прямо через домашние штаны. Все это было слишком, для трещащего по швам самоконтроля Джерома, и он мягко отстранил брата за подбородок, тут же встречаясь с растерянным взглядом младшего. — Что такое?.. Тебе больно? — Джереми облизал губы, выжидающе глядя на старшего. — Я сейчас кончу, если ты не остановишься. — Так в чем проблема? Джером покачал головой и, приподнявшись на локтях, потянулся к губам младшего. Джеремайя с готовностью ответил на глубокий поцелуй, выпрямляясь на коленях, и опуская руки по бокам от бедер старшего. — Я же сказал, что хочу тебя, — проронил Джером, между касаниями губ, и потянулся руками к кромке футболки брата, приподнимая ткань пальцами. Джеремайя на миг замер, а потом задал вполне очевидный для зануды вопрос: — Но у нас ничего для этого нет, как мы будем?.. И кто? — его зрачки были настолько расширены, что почти заполнили всю изумрудную радужку. — Как решают спор настоящие мужчины? — хихикнув, над внезапно растерявшем всю спесь младшим, деловито вопросил Джером. — Камень, ножницы, бумага. — Джером, ты в курсе, что для таких дел нужна как минимум смазка? — Пока ты размазывал меня по стенам, когда мы сюда возвращались, я заметил крем Лейлы, валяющийся на диване. — Крем?.. Ты серьезно?! — Ссыкло. — Не ссыкло я. — Так докажи. — Вот и докажу! — Вот и докажи! — Тащи чертов крем. Джером подскочил с кровати, подтягивая штаны обратно, и довольный собой направился в комнату матери, возвращаясь почти тут же, и на ходу подкидывая в воздух маленький белый тюбик. — Уверен, поройся я подольше в ее шмотках, нашел бы что-нибудь поинтереснее, — продолжал глумиться старший, подходя к младшему, сидящему на краю постели, и бросая крем около его бедра. — Ну, так кто?.. Джером делано равнодушно пожал плечами: — Ты же не ссыкло у нас, братишка, вот и будь сверху. — Уверен? — серьезно спросил Джеремайя. Джером был совсем не уверен. Но зудящая мысль о том, что он впервые мог позволить брату занять ведущую позицию в их отношениях, и этим самым изменить хоть что-то, не давала покоя с того самого момента, как он оказался сидящим задницей на бедрах брата. А еще ему жизненно-необходимым было почувствовать себя снова нужным, реанимировать свое достоинство в собственных глазах, и сейчас это был самый доступный способ. — На все сто, — кивнул Джером и, не позволяя себя больше рассуждать над мотивами собственных действий, стянул футболку через голову. — Не стой столбом, а то передумаю. Джеремайя пару раз хлопнул огромными глазами, а затем, зеркально повторяя движения старшего, стянул и свою футболку, тут же приступая к штанам.

***

      Острый язык младшего выкручивал самые немыслимые узоры на твердом прессе Джерома, заставляя старшего, задыхаясь, откидывать голову на подушку и закусывать уже зацелованные губы. — Скажешь, если я сделаю что-то не так? — шепотом спросил Джеремайя, поднимая голову, и заглядывая в глаза брата. — Совершенно точно скажу, — заявил Джером, но тут же резко выдохнул и откинулся обратно на подушку, жмурясь, когда почувствовал холодную субстанцию, растираемую младшим по его коже между ягодиц, и почти сразу скользнувший прямо в него кончик пальца. — Вот дерьмо! — голос старшего сорвался на предательский всхлип, и Джеремайя, сконцентрировано наблюдающий, за любыми изменениями на лице брата, тут же поспешил убрать напряженную ладонь. — Я только на одну фалангу… — виновато произнес он. — Нормально все, верни палец на место! Младший, не сдержавшись, усмехнулся, но на всякий случай выдавил на пальцы еще жирного крема. А потом снова аккуратно толкнул средний внутрь. — Если ты немного расслабишься, мне будет проще… — А давай я тебе в задницу что-нибудь этакое запихну и посмотрю, как ты расслабишься! — Ты сам на это подписался, Джером, я лишь хочу помочь, — Джеремайя наклонил голову к плечу для лучшего обзора и, закусив губу, протолкнул палец чуть глубже, на вторую фалангу, заставляя старшего, что-то невнятно промычать сквозь зубы. — Хочешь помочь — займи чем-нибудь рот. Дважды предлагать не пришлось; Джереми с готовностью подался немного вперед и, плотно обхватив губами пульсирующую головку, вставил палец до конца, ощутимо вздрогнув, когда сверху послышалась отборная брань.       Потребовалась пара минут, чтобы тяжелое дыхание и ругань, сменились тихими постанываниями, тогда-то Джеремайя неким внутренним чутьем и решил, что пришло время увеличить количество пальцев внутри старшего. — Джер… — а сорвавшееся с измученных губ Джерома имя, только подстегнуло младшего к активным действиям. — Охренеть… я уже могу тремя тебя растягивать, — восторженный голос Джеремайи вырвал старшего из неги, и Джером задрал голову, глядя на брата осоловелыми глазами, понимая вдруг, что рот младшего уже какое-то время не касается, его окаменевшего достоинства. — Славненько, — изнуренно выдохнул он. — А теперь, будь добр, вставь мне уже. Джереми недоверчиво посмотрел на брата, неустанно работая рукой, сгибая пальцы и разводя их ножницами: — Думаешь, ты готов? — Нет, но если ты продолжишь, я просто кончу. Джеремайя остановил свои движения и медленно вынул пальцы, продолжая, задумчиво изучать старшего взглядом. — Пожалуйста… — одними губами попросил Джером, подтягиваясь на локтях к младшему, и легонько касаясь его губ поцелуем. — Мне это нужно. — Я не хочу делать тебе больно. — Все хорошо, — ободряюще улыбнулся старший, оглаживая кончиками пальцев предплечье брата. — Мне не будет больно, обещаю. Давай же.       Однако, присущая Джерому уверенность молниеносно пошатнулась, как только он почувствовал ощутимое давление твердой плоти на неподатливое мышечное кольцо, принуждающее бедра, машинально сжаться, а его самого, ошеломленного первым жгущим проникновением, заскулить. Естественно, его тело сопротивлялось, но он сам, с силой сжав челюсти, и прикрыв веки, уперто вскинулся тазом навстречу.       Джеремайя, замерев в крайней точке, тяжело выдохнул и, опускаясь на локти по бокам от тела старшего, зарылся носом в его шею. — Не двигайся… — всхлипнув, попросил он. — Не шевелись. — Только не говори, что это твой первый раз, братишка, — не без труда выдавил из себя Джером, рыкнув, когда младший несколько раз покачал бедрами на месте, привыкая к ощущениям. — Ну прости, что именно тебе такая ответственность выпала, — прохрипел в ответ Джереми, поднимая голову, и заглядывая в почти что черные глаза напротив. — Охренеть… — сумел лишь выжать из себя Джером, и тут же громко выругался; младший отвел бедра немного назад и тут же толкнулся обратно. — Для девственника ты больно раскрепощенный. — Я много читаю, — Джеремайя покинул тело брата почти полностью, выпрямился на руках, неосознанно меняя угол проникновения, а затем толкнулся глубоко внутрь, закусывая губу, и откидывая голову назад. Старший приглушенно взвыл, зажмуривая глаза, ощущая, как его тело становится более послушным с каждой минутой их близости, как оно раскрывается, в ожидании более сильных и глубоких толчков, на которые сорвался уже и сам Джереми, останавливаясь, время от времени, поглощаемый своими эмоциями.       Требовательные стоны, наконец, сорвались с губ Джерома, и в купе с отчаянными движения навстречу, дали младшему знак, что дискомфорт и боль от проникновения больше не беспокоят брата. Так что он позволил себе начать двигаться быстрее, рвано толкаясь в глубину тела старшего, выводя его на новый уровень наслаждения, а себя пододвигая к самому краю собственного удовольствия.       Ощущая, как Джереми раз за разом попадает внутри прямо по какой-то особо чувствительной точке, от стимуляции которой вдоль позвоночника бежали мурашки, Джером окончательно отпустил себя, позволяя чувствам, взять над собой верх, притягивая младшего к себе за шею, и впиваясь губами в губы брата. — Я больше не могу, — плотно сжав веки, признался Джеремайя, прижимаясь лбом ко лбу старшего. — Я сейчас… — Помоги мне, — попросил Джером, перехватывая пальцы младшего, и опуская его руку к своему изнывающему члену, направляя. Джереми обхватил ладонью твердую плоть, быстро двигая рукой в такт своим резким толчкам, ощущая, как тяжесть внизу живота становится неконтролируемой, разрушая всю его выдержку, и запуская необратимый процесс. Джером весь сжался, когда удары младшего по его скоплению нервов стали невыносимыми. Движения приобрели неравномерный ритм, а сам Джеремайя задрожал в предоргазменных судорогах, всеми силами удерживая себя на одной согнутой в локте руке, ладонью второй продолжая поддерживать быстрый темп на члене старшего, обрушивая и себя и брата, в волны разрушительного оргазма.       Потерявшийся во времени, изнуренный оглушительной разрядкой Джером, лениво пропустил пальцы сквозь растрепанные влажные волосы младшего, рухнувшего на его грудь, глубоко втягивая аромат рыжей макушки, и зарываясь в отросшие пряди носом. Наслаждаясь абсолютным спокойствием и иллюзией отсутствия времени, слушая тихое дыхание брата, впервые за долгое время готовый с уверенностью заявить: сейчас у него ни где не болит.       И в сплетении идентичных тел с огненными вихрами было не разобрать, где заканчивается Джером, и начинается Джеремайя. Старший сыто улыбнулся, прикрывая глаза, и проваливаясь в сон, успевая мельком подумать, что вот теперь-то у них точно одна душа на двоих.       Душа, что потеряв бдительность в нежности и умиротворенности, не заметила присутствие человека, притаившегося тихонько за шторой, горько плачущего в прижатые к губам ладони.