Созвездие Близнецы

Twenty one pilots-Chlorine

      Джером бежит по извилистым коридорам лабиринта так, будто от этого зависит его жизнь. Собственно, так оно и есть. В пустом пологом пространстве звук быстрых шагов кажется оглушительным. Кто-то другой на его месте давно бы уже заплутал в коварных бетонных проходах, ведущих в большинстве случаев к тупикам, но Джером знает каждый незначительный поворот, каждый закуток наизусть. Помнит. Перед глазами восстает не гигантское подземное сооружение, а мятый картонный макет на тумбе у двухъярусной кровати.       Он знает: до выхода из лабиринта осталось два поворота налево. Неоновая вывеска, бьющая холодным сиреневым светом в глаза, доказывает, что он прав. Впрочем, сам выход ему не нужен. Джером лишь хочет притаиться за крутым поворотом и дождаться здесь свою жертву. Где-то за спиной остались новые друзья, что послушно идут по его следам. Они нужны, чтобы захлопнуть капкан.       Джером наклоняется затылком на бетонную стену и прикрывает глаза, прислушиваясь. В пустых коридорах тихо, но это ненадолго.       Проходит едва ли пара минут, прежде чем он различает приглушенный звук торопливых шагов. Улыбка наползает на изуродованное лицо, и что-то необъяснимое начинает зарождаться в груди, подниматься из черной пустоты, раздувая клетку ребер, мешая дышать. Джером списывает мерзкое ощущение на голод и перехватывает холодную рукоять пистолета крепче. Он так часто представлял у себя в голове эту встречу, прокручивал в мельчайших деталях, словно старую видеопленку, заучивая, однако, в реальности все с самого начала пошло не по плану.       Звук становится ближе, и Джером прикусывает губу в нетерпении, едва ли не подрагивая от предвкушения — он так долго ждал этого дня. Тонкий слух различает дополнительный шум в коридорах: его сообщники на месте. Джером про себя отсчитывает до десяти, привычно натягивает на лицо маску саркастичного забияки и выходит из своего временного укрытия, выставив перед собой оружие.       Удивительно, но младший за столько лет совсем не изменился, разве что вытянулся, да и давние опасения непутевой женщины, что называлась их матерью, подтвердил — зрение посадил, судя по всему, с концами увлекшись схемами и таблицами.       Взгляд сам собой скользит по знакомым очертаниям, что сейчас так сильно отличаются от его собственных, и Джером живо одергивает себя, растягивает улыбку шире, так что изувеченная рытвинами да шрамами кожа, кажется, вот-вот мерзко затрещит от натяжения, и несет какую-то чушь, щедро разбавляя ее хохмами. Надеясь, что время лишило близнеца врожденной способности читать по глазам старшего его насквозь гнилую изнанку.       Впрочем, младшенький бы сейчас и собственной тени шуганулся. Джерома невольно передернуло от мерзопакостного ощущения и призрачной надежды, что он ошибся, и перед ним сейчас стоит кто-то чужой, а не бледная дрожащая копия его брата, что некогда прямо в лицо мог проорать: «Ну, так вломи тогда, раз руки чешутся!». Старший обычно и вламывал, а потом отгребал в ответ. Так продолжалось снова и снова, и их обоих устраивало это сумасшествие, потому что было горячо. А еще вкусно. Джером мог поклясться, что до сих пор чувствует на языке токсичный вкус окровавленных губ младшего, а закрывая глаза, различает в тишине ночи тихие вздохи и шепот брата. Джером спятил давно. Возможно, сразу как только решил появиться на свет и обнаружил, что в потасканном чреве матери находится не один.       Дурной с рождения.       Неудержимое желание спровоцировать брата, пару раз приложив головой о стену, почти завладевает разумом. Безумные идеи, подпитываемые древней обидой и залежами мести, крутятся в мозгу подобно шестеренкам, зазывают сладкоголосыми сиренами, но старший останавливает себя, когда близнеца передергивает даже от едва ощутимого тычка в лоб. Брата трясет, как продрогшего котенка, загнанного в темный угол грязным, бешеным питбулем. Это и становится последней каплей. Джером дает своим прихвостням новое задание, и они безмолвно растворяются в голых бетонных коридорах, оставляя его наедине с прошлым.       Прошлое продолжает испуганно семенить, отступая, и почему-то прячет глаза, в которых смесь страха и отвращения. Это бесит, ну и совсем немного льстит. Джером, даже не пытаясь скрыть самодовольства, загоняет жертву в тупик — медленно наступает, сыпет обвинениями, упиваясь неуверенными ответными осуждениями и оправданиями. «Убийца». К чему эти ярлыки, братишка? Мы оба знаем, что сейчас в этой каменной коробке собрались одни убийцы. Разве ты забыл?.. Неужели твоя новая жизнь бесследно стерла из памяти все воспоминания, забрызганные багряным? Ночь… пустующая парковка… испачканная густой алой кровью доска с ржавым кривым гвоздем. Возможно, именно ты показал мне, как это волнующе, когда в собственных руках догорает чья-то жизнь? «Ты ненормальный». Вот тут в точку, братец. Абсолютно больной. Неизлечимо. Заболел сразу, как только наткнулся на темное нечто, сгусток черноты, впоследствии оказавшийся моим близнецом. Мамаша столько времени таскала в себе эту порочную заразу, как думаешь, может она была обречена изначально? «Не было выбора». Не было, говоришь?.. Это когда меня избивали до кровавой рвоты, а ты прятался под кроватью, не было? Или когда я голыми руками отмывал со зловонного пола остатки навозных куч, а ты спешил в школу, сверкая начищенными ботиночками? А может, не было, когда мать отравила тебя сладкими грезами о другой жизни, и ты поддался им, оставив меня одного?.. Выбор был у нас обоих, братец, и я всегда выбирал тебя.       Джером понимает — времени катастрофически мало, а сказать нужно так много всего. Впрочем, на разговоры у них обоих будет длинная, наполненная кислотными цветами жизнь. Теперь никто не помешает ему быть рядом с младшим: вся семья передохла один за другим, прошлое осталось догнивать под куполами поблекших от времени шатров, а сам цирк умчался в небытие вместе с уродливыми клоунами. Старший, как эквилибрист балансирует по границам абсолютной свободы, а совсем скоро он поможет освободиться и брату, которого заточило в скучные антрацитовые темницы здравого рассудка беспощадное время.       Младший был прекрасен, будучи свободным. С ним было весело, а порой жестко и кроваво, но до одури хорошо. Джером с самого детства заточенный болью, перенасыщенный издевательствами и постоянными ломками, за все года так и не смог привыкнуть к существованию без брата. Даже не пытался. И потому, как только выпала возможность, устремился следом, словно цербер, что по запаху пытается выйти на след своей жертвы, будто ангел смерти, карающий всех, кто вставал на его пути. Логично, что его он начал, наследив в родном цирке, окропив стены кровью женщины, которая положила начало этому безумию. Разделять близнецов — плохая примета.       Джером был свободен, будучи с младшим. И сейчас для полного освобождения им всего лишь недостает друг друга. Старший всегда считал, что близнецы — шутка природы: когда на свет должно было появиться одно целостное существо, вселенная решила посмеяться и разделила организм на части. Джером бы, безусловно, хотел переродиться. Хотел бы познать материнскую любовь, узнать, каково это, когда кто-то волнуется и заботится о тебе, когда гордятся тобой. Он бы хотел понять, как это — быть важным и нужным. Джером бы хотел родиться заново и стать Джеремайей.       Времени остается все меньше: оно скалится, готовое вот-вот лопнуть. Брат жмется к стене, надеясь, врасти в нее, а старший вопит о предательстве, о матери, что поставила на нем крест, когда близнец исчез под покровом ночи, но на самом деле, когда вылез следом ровно через тринадцать минут. Тринадцать — несчастливое число. Джером жалеет, что не поглотил младшего еще в зародыше, не задавил в колыбели и не придушил в детстве, когда был шанс, было доверие, пока мог. Случайно, разумеется.       Прямо как сейчас его губы совершенно случайно оказываются поверх губ брата. Сначала Джером просто замирает, когда вдруг оказывается чересчур близко к младшему, смотрит, не моргая, в широко распахнутые глаза напротив и чувствует искромсанной кожей горячее прерывистое дыхание. А спустя бесконечное множество секунд уже ощущает, трепыхающееся теплое тело, вжимаемое им в ледяной камень.       Младший сопротивляется совсем недолго, извивается, шипит словно пиявка на раскаленных углях, и Джером с наивным детским предвкушением ожидает взрыва, удара в живот, а затем в челюсть, но ничего не происходит. Брат жмурится, плотно сжимает губы, стискивает зубы, а его нервная дрожь начинает переползать колкими мурашками и на старшего, но на этом все. Он не отталкивает, не отбивается, напротив, безвольно вытягивает длинные руки вдоль тела и каменеет.       Нарратив болезненных воспоминаний, подстегивающий к активным действиям, расплывается под воздействием эфемерных касаний, превращаясь в калейдоскоп блеклых от времени красок. Голоса в голове сипят в унисон о возмездии, отчаянно напоминают о грандиозных планах, небрежно набросанных на пожелтевших страницах дневника, пока ядовитый язык настойчиво прокладывает себе путь в теплый братский рот. Орда внутренних древних чудовищ и демонов, негодуя, с остервенением вгрызается в плоть, питается ей, завывая и скалясь, но мягкие губы приоткрываются, сдаваясь, и жуткая армия затихает, склоняет покорно головы и уползает в свои мрачные пустоши.       Джером припоминает, что вообще-то ненавидит брата всем своим существом, когда промежутки между пальцами заполняют чужие, немного дрожащие.       Брат выдыхает тихий сдавленный стон, и этот звук мгновенно заглушает хор сорванных голосов. Старший чувствует во рту металлический привкус, а кончиком языка кромку острых зубов младшего. Осколки пламени разгоняют холодную ненависть под кожей, выжигают сожаления. Джером так невообразимо скучал. Всю свою недолгую, пропитанную болью жизнь скучает. Даже когда брат был ближе некуда, ему казалось, что он был далеко: не здесь, не с ним, а где-то на другой стороне темной бездны, что пролегла между ними с рождения там, где старшему места бы не нашлось.       Так вышло, что Джером смыслом своего существования избрал любой ценой быть рядом с младшим, но не учел, что их всегда было трое: он, его младший брат и злой двойник младшего брата — его коварная темная половина, некогда так полюбившаяся старшему. И вероломно уничтоженная его близнецом. Братишка был полноценным с самого начала, а потому не нуждался ни в ком, тем более в своем испорченном близнеце.       До сих пор не нуждался. Джером упускает момент, когда вдруг оказывается прижатым острыми лопатками к камню. Он скалится, но не от боли, а от того, что рот наполняется кровью, и ногти младшего впиваются в мягкую плоть его ладоней; брат все еще восхитительно царапучий.       Старшему хочется знать, чем его близнец годами заполнял свою донельзя умную головку. Какие страхи и фобии с удовольствием обгладывают изнутри его кости и органы. Джером хочет освободить брата и от них тоже, особенно, если среди этих дебрей затесался он сам. В его собственной голове уже давно нет ни границ, ни рамок, там буреломы из сумасбродных идей, первобытный хаос. Разум давно перешел за черту под названием «Нечего терять», и вернуть брата — единственное маниакальное желание.       Время неумолимо осыпается, словно песок сквозь пальцы. Старший еще помнит, как в детстве отсчитывал каждую минуту рядом с братом. Время, проведенное с младшим, всегда для него значило так много, будто бы с самого своего появления на свет Джером знал, что у них его катастрофически мало. Может, так оно и было.       Стоило бы потратить эти драгоценные минуты единения на более важные вещи: старшему так хочется поделиться с братом своими планами! В психоделических красках расписать младшему суть его грандиозной идеи, что он вынашивал не один год. Идеи, которую они воплотят вдвоем. Их самый настоящий бенефис с многотысячной массовкой, декорациями и армией фанатов. Джером уверен: последователей у брата будет не меньше, а, быть может, даже больше: людям нравятся темные лошадки.       Только вот младшему никогда не нравилось быть собой. Поэтому ему нужен старший брат: Джером вытянет его со дна, направит, научит. Джером больше никогда не отпустит брата от себя. Теперь все будет как в том мифе про близнецов, который младший рассказывал, лежа на крыше брошенного трейлера под снегопадом, а Джером заворожено слушал. «Два брата-близнеца подросли и вскоре стали известными героями, они были всегда вместе и никогда не расставались».       Теперь ничто и никто не разлучит их, кровной связи не страшна даже сама смерть — Джером знает. Он умирал и возвращался, потому что ему было к кому возвращаться. Его миссия никогда не умирала и продолжала существовать даже без него. «Однажды Кастора пронзили копьем. Поллукс безутешно плакал о погибшем брате, который как обычный смертный должен был спуститься в мрачное царство Аида. Отчаявшись, он попросил своего отца Зевса лишить его бессмертия, чтобы и он мог умереть и соединиться с братом». Джером бы хотел сейчас пересказать младшему эту сказку. Историю о двух братьях, которые остались вместе несмотря ни на что и вопреки всему. Он помнил ее наизусть. «И с тех пор братья снова были неразлучными, только один день они проводили в подземном царстве среди теней умерших, а на другой день поднимались на вершины Олимпа».       Впрочем, прямо сейчас важность разговоров обесценивалась горячими губами, блуждающими по линии челюсти, зубами, оттягивающими белую кожу на шее, и пальцами, зарывающимися в взлохмаченные рыжие вихры. Джером осатанело цепляется пальцами за рукава чужого пиджака на локтях в надежде прижаться еще плотнее. Врасти. И на крошечное мгновение чувствует, как бедра касается что-то твердое…       Вот оно — истинная сущность. Старший едва ли не всхлипывает от восторга и почти что теряется, не зная, куда деть собственные руки: на шею, за пояс дизайнерских брюк или в свой задний карман, куда он ранее припрятал складной ножичек. В ошалелом мозгу ворох мыслей с диапазоном от патологического обожания до мстительной ненависти. Одна перескакивает другую снова и снова, подобно отравленным блохам: задушить в объятьях, затрахать до смерти, перерезать глотку. Хочется всего и сразу, особенно — выпустить из заточения настоящего, не прирученного, одичавшего взаперти младшего брата. Джером срывает петли на воротах его темницы, замки с его оков, а в благодарность не Ксандер, Джеремайя срывает его крышу.       Старший закрывает глаза, подставляя шею и представляя себе будущий образ брата — ужасающе красивый: взлохмаченные патлы вместо чопорной уложенной челки, обезумевший изумрудный взгляд… подводка, да-да, много подводки и еще, может, помады, чтобы было ярче, красочнее, живописнее. Джером бы слизывал ее шершавым языком с улыбчивого рта младшего, размазывал угольными неопрятными мазками подводку по лицу пальцами, оттягивал его волосы назад так, чтобы до боли… — Нет!.. Созданный шальным воображением образ рассыпается пеплом. Джером по-прежнему прижат к стене, а младший вновь отступает назад, в ужасе уставившись на лицо старшего. На нем по-прежнему дорогущий костюм, правда, челка немного взлохматилась, да очки съехали, но он по-прежнему не Джеремайя, Ксандер. Пока что.       Коридоры оживают от крика и стрельбы. Джером жалеет, что этого не случилось немного раньше, тогда бы приставучие детективы застали нечто порочное, грязное, мерзкое, тогда бы они поняли, с кем имеют дело, какое чудовище, дремавшее в бетонных лабиринтах, пробудили.       Но Джером им покажет. Они оба покажут. Вместе.

***

      Все, что было до, не имеет значения. Кочевой цирк — отправная точка, старт к перерождению, спусковой крючок; бункер — инкубатор безумия, где оно зрело и набиралось сил; целый мир за его стенами — долгожданная свобода, необъятная арена с гигантским куполом неба и двумя ярчайшими звездами, что некогда были братьями.       Одни братья стали героями, другие — злодеями, и у каждого из них есть своя история, их лишь надо выслушать. Одни истории — сказки о том, как жили долго и счастливо, просто заканчиваются, другие перерождаются и начинаются сначала.       Одни близнецы превратились в миф, другие воплотились идеей.