Memento mori

      Сокджин начал заходить к нему регулярно. И Чимин никак не мог найти этому причину. Они разговаривали, смеялись, смотрели фильмы или буравили взглядом темноту ночи напролет. Не виделось в Сокджине никаких странностей, которые раньше бросались в глаза. Но сколько бы Чимин не говорил, он не мог выговориться. Чувствовал, что внутри остается неприятный осадок пережитого. Не мог парень завести разговор с Сокджином о голосе внутри, о том, что не может отличить реальность от галлюцинации; об объекте 4817, которая до жути пугает его, стоит ночи наступить. Наверное, боялся, что Сокджин, человек, имеющий какой-то опыт в этом, разглядит в нем нечто неправильное. Больше не придет к нему, не принесет сладостей, которые он не попробует (всё достанется девчушке), перестанет прогонять часть страха, что разрастается в нем с чудовищной силой. Приходила и Ёнхва, правда, немного реже и тогда, когда Сокджина не было с ним. Оставалась она при своих странностях, к которым Чимин успел привыкнуть. Кардинальные смены настроения больше не сбивали его с толку. С ней он говорил мало — в основном только слушал. Она рассказывала много, но из всего услышанного смысла извлекалось немного. Вместо сладостей она приносила мясо в самых разных видах. Его он уже ел с большой охотой, не оставляя ничего на тарелке. Чимин ощущал, как на него из-за угла смотрели злыми глазами, когда он смаковал сочный кусочек во рту. Ей тоже больше нравилось мясо, которое ей практически не доставалось.  — Скажи, а почему ты назвала своего ворона в честь смерти? — однажды он спросил Ёнхва. Они сидели за столом, встречая обед.  — Боюсь узнать, откуда ты это знаешь, — не отрывая от тарелки взгляда, произнесла она. — Боюсь за того, кто успел тебе это растрепать.  — Не надо было раскладывать странные записки по карманам, — парировал Чимин, нисколько не меняясь в лице.  — Не понимаю, о чем ты, — лгала она, улыбаясь. — Я могла назвать его как угодно, — она тяжело вздохнула, откладывая вилку и нож. — Я надеялась, что он подарит мне смерть, о которой я так мечтаю…  — Какую знакомую песню ты запела.  — Юнги тоже так говорит? Мы, наверное, успели всем надоесть своими занудными речами.  — Они — не занудные, — возразил Чимин. — До боли печальные, ведь вы говорите всерьез.  — Не хочешь отпускать нашего котика в новую жизнь?  — Ваше время еще не пришло.  — Откуда тебе знать? — рассмеялась она.  — Потому что ты сидишь передо мной, смеешься и рассказываешь нелепые истории. Ты… Ёнхва зашлась в долгом приступе кашля, прикрывая рот бумажной салфеткой. Белое полотно быстро окрасилось насыщенным красным цветом.  — Хотел сказать: «Ты жива»? — усмехнулась она, утирая уголки губ. — Разве это жизнь? Каждый день меня рвет по нескольку раз, а я упрямо продолжаю есть. Прямо как ты. Мы хотим казаться живыми, понимая всю безнадежность. Меня давно внутри пожрала болезнь, название которой я и помнить не хочу!  — Хочешь успеть насладиться жизнью, пока не поздно?  — Хочу, чтобы «поздно» не наступало. Такой открытой и ясной Чимин видел ее в первый и последний раз. После этого разговора ее визиты почти сошли на нет. Но аккуратно упакованные мясные блюда продолжали появляться на столе регулярно, она призывала его есть. Голос внутри молчал при частых гостях, но зато ночью оживал и не замолкал ни на секунду. Он отыгрывался за весь день бездействия: повторял чиминовы мысли без устали десятки раз до тех пор, пока те не теряли всякий смысл; пел песни, осуждал его, звал объект 4817. Иногда она отползала от холодильника, стремясь на этот зов. Чимин сжимался в ужасе от звуков, что она издавала: кряхтения, проклятия и волочение тяжелого тела по полу. Останавливаясь в дверном проходе, она еле как принимала сидячее положение и задумчиво на него смотрела часами, не моргая. Чимин видел в ее взгляде осуждение, причины которого понять не мог. К такому привыкнуть было невозможно. Дрожь в конечностях усиливалась с каждым днем, рационально мыслить получалось все хуже, про сон можно было забыть напрочь. Он слышал, как по окну часто что-то стучит. Чимин закрывал глаза и представлял, что это — все что угодно: возможное и невозможное. Боялся он подняться, подойти к окну, отодвинуть плотную ткань в сторону и увидеть осуждающие черные глаза. Надо было идти к Чонгуку. Надо было срочно остановить растекающееся под кожей сумасшествие. Но при одной мысли о Чонгуке вспоминались сцены в коридоре и его сладкий шепот, что призывал остановиться. Это был ненастоящий Чонгук, Чимину просто стало плохо. И ему было так хорошо в бреду, что был испорчен в последующем кровью, криками и Чонгуком. Он просил его остановиться, перестать пытаться жить и разобраться в ситуации. Просил опустить руки. Зачем тогда к нему идти, чтобы услышать вновь песню, которая была ему знакома? Увидеть осуждение, от которого он бежит, как от огня? Но он же был ненастоящим.  — А вдруг показал себя настоящего тогда? Жадного, эгоистичного и пожирающего. Чимин перевел взгляд на девчушку, что подползла к нему и положила голову на колено. Ее короткие растрепанные волосы щекотали открытую кожу. Она робко улыбалась, заглядывая в глаза.  — Уходи, — приказал Чимин, отворачиваясь от нее.  — Не будь жесток со мной, прошу. Объект 4817, подобно остальным, заглядывала к нему в черепную коробку, изучала и пыталась в ней менять все под себя.  — Завешаю холодильник цепями, если не свалишь. Я не шучу. Она поджала губы, подняла голову и неспешно уползла, растворяясь во тьме. Чимин закрыл лицо ладонями, тяжело вздыхая. Надо было идти к Чонгуку прямо сейчас, но он сидел в кресле, изучая взглядом гостиную. Чимин не смог найти в себе силы подняться. Он чувствовал, что начинает мириться с происходящим. Стало еще страшнее, хотя Чимин сомневался, что страшнее вообще возможно.

***

Чимин пробудился ото сна, подскочив с кресла. Тело затекло и отдавалось неприятной болью при малейшем движении. Разбудил стук, от которого по больному телу прошла дрожь. Чимин скривился при мысли о том, что к нему вновь наведалась голодная девчушка или смерть в обличии птицы. Но настойчиво стучали в дверь. Чимин чувствовал, как сердце сжимается в такт этим стукам. — Господи, каким я стал паникером, — осудил он себя, стараясь успокоиться. Пришла Ёнхва, может, пришел Сокджин; случилось чудо, и они встретили друг друга по пути, решив навестить своего жалкого… Друга? Какой там друг… Он больше жалкий, чем друг. Он открывает дверь, не удосужившись посмотреть в глазок, и встречает осуждающий взгляд, от которого его передергивает. Чонгук, прислонившись к дверному косяку, направил на него все свое осуждение. Чимин нахмурился, выдерживая тяжелый взгляд.  — Может, впустишь?  — Может, — произнес он. Он бы и впустил Чонгука, если б перед глазами не вставали ужасающие образы; если бы собственные крики не звенели в ушах. Конечно бы пропустил, если стер осуждение в чужом взгляде.  — Чего ты хочешь? — спросил Чимин, заполняя затянувшуюся тишину.  — Тебя. Так просто.  — «Тебя», — закатил он глаза. — Задушить хочешь? Убить? Оттрахать до состояния нестояния?! Что?! Чонгук продолжал молчать, распаляя Чимина все больше.  — Впусти, а. Парень фыркнул в ответ, желая поскорее закрыть дверь. — А я же хотел по-нормальному, — вздохнул он. «А он хотел, а ты — слепой. Или глупый? Слупый? Гле…» Чонгук напрыгнул на него, прижимая к двери. Чимин тихо выдохнул от новой боли.  — Задушить, убить или оттрахать? — он уткнулся в шею Чимина. Каждое слово проходило вибрацией по коже. — Ты смешной. Губы касались холодной кожи, оставляя на не теплые следы. С каждым поцелуем Чимин все медленнее дышал. Забывал о существовании и необходимости кислорода. Крепкая ладонь опустилась на талию, медленно поднимаясь выше.  — Я хочу тебя, Чимин, — произнес он. — Убить, задушить, оттрахать, поцеловать, спасти и любить. Чимин схватился за чужие руки, чувствуя как ноги слабеют, колени прогибаются.  — Я… я не…  — Так поверь мне, чего бежать пытаешься? В чонгуковом взгляде стерлось всякое осуждение, больше не восставало в реальности ужасающих образов, и крики не звенели в ушах. Чимин падал, медленно утопал в черноте чужих глаз. «Глупый… Слепой… Слепоглупый»  — Он обманывает тебя, водит вокруг пальца и заставляет в себя влюбляться, — настойчиво шептали на ухо. Он почувствовал тонкие пальцы на плече и жар дыхания, опаляющего ухо. — Ты должен любить только меня. Объект 4817 хитренько улыбалась, заглядывая ему в глаза. Чимин шарахнулся от нее в сторону, теряясь в реальности. Он думал, что его подхватит Чонгук. Но тот был слишком придуман больным чиминовым мозгом, чтобы спасти.

***

Вновь настойчиво стучали. Чимин буравил отстраненным взглядом пространство. Сколько можно? Сколько можно стучать? Приятнее слушать очередь выстрелов, чем шум, который вы создаете. Только и делаете, что колеблете пространство. Чимина решили пощадить, прекращая отбивать непрекращающийся ритм в дверь. Парень вздохнул спокойней.  — Спасибо, — прошептал он, откидывая голову. Боль от удара затылком о стену не посетила его.  — Спасибо, — повторил он. «Ты становишься все больше похожим на отсталого ребенка. Твоя зависимость от Чонгука меня бесит. Твоя крайняя тупость меня бесит» Чимин отошел от стены. Голос внутри слегка отрезвил. «Ну открой уж, раз ты такой слабый» Он уже ушел. «Так до сих пор и не понял? Он всегда рядом, как и я» Поэтому ты ненавидишь его? «Я — это ты» За дверью продолжал стоять Чонгук, не терявший веру в то, что ему откроют. Осуждения в нем Чимин больше не видел. Он медленно выдохнул, опуская голову. «Мой Чонгук не терял осуждения, а я не терял гордость» Чимин впустил его в дом, посадил на кресло, напоил чаем и, наконец-таки, выговорился. Чонгук впустил его в свое сердце, а взамен — намертво опутал чужое.