Memento mori

      С самого начала эти встречи задумывались не так. Чимин хотел услышать заветную правду, чтобы с ее помощью все красиво разложилось по полочкам и, по возможности, забылось. Но вместо того чтобы слушать, Чимин говорил и говорил без остановки. По мере рассказа перед глазами восставали знакомые образы, в которых Чонгук утопал и растворялся.  — Расскажи о своей семье, — попросил Чонгук, прерывая рассказчика на полуслове. Чимин замолчал на некоторое время, пытаясь найти подходящие слова, что получалось чрезвычайно трудно.  — Ну… — он выдохнул, тут же забывая, что хотел сказать.  — Сколько человек в твоей семье? Наводящие вопросы должны были помочь. Но Чимин словно рассказывал не о себе — а о малоизвестном ему человеке.  — Считая меня… Четыре человека: мама, отец, я и моя сестра.  — Можешь что-то рассказать про них: их интересы, любимая еда или музыка? Какое-нибудь яркое воспоминание, может? «Что ты хочешь услышать? То что они все, наглотавшись…» Чимин огромными усилиями заткнул внутреннего ублюдка, он научился за столь долгое время. «Всякого»  — Нет, — он покачал головой. — Единственное, что я помню, — это смерть. Умер отец, когда мне было шестнадцать. Не помню как и от чего, но мать захлебывалась от слез, а сестра все держала за маской бесчувствия.  — А какой была твоя реакция?  — Я… был расстроен? Стыд красными пятнами покрывал лицо. И Чимин спрятал его, чтобы Чонгуку досталось меньше зрелищ.  — И как боролся с расстройством, что делал? — Не получив ответа на вопрос, он решил задать новый: — Что было дальше?  — В семнадцать — умерла мама, через еще год — сестра. У меня остался лишь дядя, который и похоронил их всех. Я не мог оставаться с ним под одной крышей, снились кошмары, где меня засыпали землей, — Чимин выдавил из себя невеселую ухмылку. — Но виделись мы непродолжительное время. В восемнадцать меня…  — Хватит, — остановили его.  — Почему мне кажется, что ты расстроен?  — Потому что я расстроен, — хмыкнул Чон. Негодование внутри всколыхнулось огнем.  — А у тебя есть на это причины, да?  — У меня их столько, что устанешь слушать, — холодно произнес Чонгук.  — Так, может, расскажешь? — повысил Чимин тон. Смех Чонгука пугал: в нем ощущались боль и усталость.  — Ты их уже знаешь.  — Серьезно? Чонгук поднялся с кресла, намереваясь уйти.  — Так и оставишь меня? Хватит издеваться! Ты обещал рассказать мне все! — не сдерживался Чимин.  — Попроси ублюдка в голове, которого ты затыкаешь, рассказать тебе все. Уверен, ты узнаешь много нового. Хлопнула дверь. Чимин поморщился от громкого звука.  — Почему они все знают о тебе? «Я — это ты» «Мой Чонгук не терял осуждения, а я не терял гордость. Ты не теряешь бессмысленной веры. Ты почти мертв»  — Почему они все знают о тебе?! — вскрикнул Чимин, теряя терпение. «Ну, не кричи. Ты же не хочешь, чтобы тебе стало хуже? А иначе — я начну рассказывать интересные истории, приползет девчонка-инвалидка, прилетит птица смерть к твоему окну. С твоего непозволения я начинаю рассказывать истории» Чимин взвыл от отчаяния, слетая с кресла, желая быстрее покинуть злосчастные стены. «Как-то раз я свел с ума одного парнишку…»  — Стоять, — приказала девушка, внезапно появляясь перед входной дверью, загораживая проход. — Позволь ему рассказать.  — Он покрывает тебя грязью, — безуспешно пытался успокоить себя Чимин. — А ты покорно выполняешь его приказы?  — Что ты можешь знать? — осуждающе выплюнула она, отворачиваясь. — Я выживаю. Чимин протяжно выдохнул, осматривая объект 4817: потрепанную, не имеющую возможность подняться на ноги, с подрагивающими руками. Он распознал внутри чувство, что рождалось в нем, стоило посмотреть на девчонку. Пак ощущал, как ненависть в нем разрастается с чудовищной скоростью. Так ненавидят тех, кого когда-то хорошо знали; кого когда-то любили. Чимин нисколько не удивился, сполна упиваясь этой ненавистью.  — Так выживать… — он усмехнулся, прерывая сам себя. — Уж лучше бы ты сдохла.  — Других слов я от тебя не ожидала. Но говорил будто и не он. Говорила ненависть. «…и мир вокруг него начал рушиться» «Первой умерла сестра. Ее забрала наша с тобой ненависть»  — Заткнись! — закричал он, когда почувствовал, как слова больно выжигали изнутри. Ублюдок отвратительно рассмеялся. Дверь больше никто не загораживал, но Чимин не мог найти в себе силы сделать хоть шаг. «Наглотавшись горя, таблеток и нашей ненависти» Сколько можно произносить это слово?! «Пришла к тебе — улыбчивая такая — и положила свою голову на колени. Попросила рассказать историю. Что ты ей рассказал?»  — Нет, нет, — он лихорадочно качал головой. Смутные образы восставали перед глазами, но оставались нечеткими. «Ты мог спасти ее, а вместо этого — что?»  — Знаешь, я, кажется, — Чимин, но совсем не он, счастливо рассмеялся. — Кажется, я…  — НЕТ! — уже охрипшим голосом кричал он. «Она уснула, убаюканная историей твоего счастья» Вспомнились чужие мягкие волосы. Вспомнилось то, как трепетно к ним прикасался Чимин.  — И больше никогда не проснулась, — прошептал опустошенный Чимин, валясь без сил на холодный пол.

***

Чонгук больше на него не злился и не осуждал его. Даже не прикасался к нему и смотрел изредка вскользь. Много слушал, задавал вопросы и уходил. С каждым разом Чимин отвечал все нервознее и часто не мог связать и двух слов. Острая нехватка чего-то необходимого чувствовалась все сильнее. Он хотел возвратить старый уклад событий. Хотел Чонгука с подростковыми наклонностями, что вечно доставлял такую желанную головную боль. Желал его общества, в котором нельзя было заскучать. Желал видеть новые места, учиться чему-то новому. Жаждал таких перемен, которые бы возвратили то, что он уже пережил. Но он до боли кусал губы, когда наружу рвались слова, что могли бы что-то вернуть. Я не могу это сказать. Я не смогу решиться это сказать. И он молчал до тех пор, пока не слышал хлопок входной двери. Проклинал себя, морщился и кричал, надрывая голосовые связки. Кричал то, что не решался сказать. «Я голоден», — сказал однажды Чонгук, смотря на него. Чимин, кажется, понял, что за голод его терзал. Я тоже голоден. Почему ты стал таким чужим?

***

Чимин сразу ощутил перемену, что проскользнула мимо, стоило ему открыть дверь. Хоть он и не просил вслух, но она настигла его в лице улыбающегося Чонгука. Не была известна причина столь искренней улыбки, но сполна хватало того, что она была искренней. — Может, впустишь? — Может, — произнес он, наконец впуская. — Чего ты хочешь? — спросил Чимин, заполняя затянувшуюся тишину. — Чаю, если можно. Так просто. Так и должно быть. «Но ты же хотел бунтующего Чонгука, хотел Чонгука-подростка, разве нет?» Верно, перед этим ко мне вечно заглядывала холодная сука.  — Только давай не будем говорить о прошлом, — попросил Чимин, угощая Чонгука горячим чаем.  — О чем тогда будем говорить? О настоящем? Возможном будущем?  — Можно и о прошлом, но только не слишком далеком. И Чимин начал со своего первого «выхода в свет», пересказал знакомство с Джином, внезапную встречу с Ёнхва, с несчастной девчонкой в зеленом платье и даже то, как представлял Юнги вместо Чонгука, когда целовался с ним в первый раз. Не мог остановиться по какой-то неведомой причине.  — А потом представлял Юнги вместо меня? Мы целовались не один раз.  — Какая разница, — фыркнул Пак.  — А зачем сказал это?  — Само вырвалось, — неуверенно ответил он. Прелесть бунтующих подростков можно разглядеть, когда они показывают свою другую сторону: теплую, понимающую, любопытную и умеющую смеяться. «Начитался бульварных романов? Тошно тебя слушать»  — Это было слишком давно, я и не помню почти.  — Что я слышу? — рассмеялся он. — В твоих словах — просьба?  — Тебе показалось. Чонгук подтвердил все, что мог из услышанного рассказа. И Чимин продолжил. Вспомнил о поездках за Стену, «веселый» отстрел Мертвых. Рассказал Чонгуку об образах, что Чимин видит. Рассказал, насколько они несовершенны. Упомянул и о голосе, что мешает ему постоянно.  — Слышал как-то, что каждый пятый — психически болен; а каждый двадцать пятый — слышит голоса в голове. Интересно, а какой по счету человек психически болен из-за голосов в голове?  — На что ты намекаешь? — возмутился Чимин.  — Да так, — пожал он плечами. — Просто невозможно попасть за пределы Стен. И там совершенно точно нет никаких Мертвых.  — Но ты же говорил, что если я видел что-то, значит, оно было.  — Оно было, — согласился Чонгук. — Для тебя оно было. Это как сотни и тысячи увидевшие невероятное уверяют других в том, что оно точно произошло. Для них — было, а для других…  — Ты не помогаешь! — воскликнул Чимин, огорченно вздыхая.  — Какой помощи ты ждешь от меня? Мне так спокойно. Ты помог одним своим присутствием.  — Я хочу знать, что произошло на самом деле.  — Зачем? Это тебе как-то поможет? «Ты погребен. Ты и не выбирался из могилы, в которую тебя захоронили»  — Я разберусь: узнаю — где правда, а где — ложь.  — И это тебе поможет?  — Почему ты это делаешь?  — Тебе не нужно искать истину, тебе нужно жить дальше, понимаешь? — пытался достучаться до него Чон.  — Да, жить дальше с вечно мешающим ублюдком в голове, девчонкой-инвалидкой, что опустошает холодильник и страхом, что, когда ворон постучит в окно, смерть придет за мной, — невольно начал кричать Чимин. Чонгук опустился перед ним на колени, пытаясь заглянуть в лицо, которое Пак пытался закрыть руками. Он устал, он хотел любой ценой снять тяжкий груз, что мешал жить дальше.  — Чимин, — позвал тихо Чонгук. Тот медленно опустил одну руку, открывая часть лица. Одним глазом смотрел на парня, по которому соскучился.  — Я помогу тебе, — уверил он, отнимая и вторую чиминову руку от лица. — Веришь? Парень, некоторое время поколебавшись, все же кивнул.  — И тогда никто не причинит тебе боли. Его слова были сладкими и тягучими, как мед. Они оседали глубоко в Чимине. Он не мог не верить. Чонгук нежно провел пальцами по щеке Чимина, улыбаясь. «Прям такой приторно сладкий, невинный и прекрасный. Тащите ведро, буду блевать» Заметив, что его собрались вновь оставить в одиночестве, Чимин вскочил и спешно последовал в коридор.  — Чонгук! — позвал он. Не выдержав долгого контакта с чужим чарующим взглядом, Чимин опустил глаза. — Я…я тоже голоден. Чонгук заставил его посмотреть на него, хватаясь пальцами за подбородок и поднимая его.  — Я так долго ждал этих слов. Парень оттягивал момент. И Чимин, решив, что больше ждать он не намерен; создал момент сам. Кажется, впервые, он проявил инициативу; впервые почувствовал, что идет в правильном направлении. И Чонгук представлялся уже другим: родным и привычным. Он осторожно отвечал на поцелуй, держа чиминово лицо. И слишком рано отстранился, стоило только Паку почувствовать распаляющий жар внутри.  — Теперь кого ты представлял вместо меня?  — Зачем представлять, если можно открыть глаза и увидеть?  — Если будешь сомневаться в реальности, — говоря это, он сжал руку Чимина и прижал ее к своей груди. — То просто прислушайся — и все поймешь. Чимин услышал слегка учащенный стук сердца Чонгука. Глаза медленно наполнялись слезами, он не мог выдержать силу этого момента.  — Не думаю, что образы настолько идеальны и способны передать то, что — внутри, — добавил он напоследок. Дверь не хлопнула привычно — тихо закрылась, слегка разрушая тишину. Чимин впервые за долгое время смог спокойно заснуть. И сон его не прерывался кошмарами, никто не будил его тревожным стуком по стеклу и, возможно, никто не шарился по холодильнику в поисках заветной пищи. Пробужден он был уже на утро. И за дверью он встретил человека, которого совсем не ждал.