Вороши мою душу

- Я уверен, что ты так же восхитителен в постели, как и в танце… Мужчина чуть приобнял меня и коснулся шеи языком. Я не мог поверить в то, что со мной происходило. Как такой, на первый взгляд, серьезный хоть и молодой мужчина может так себя вести… Мозг словно отключился. Как можно говорить такое? Как можно вообще подходить с такими предложениями? Я же не кукла. Тем более, что даже не известна моя принадлежность. Брюнет тем временем запустил свою шаловливую руку в мои шорты. Я остолбенел. Конечности окаменели, не желая двигаться. Мужчина все сильнее прижимал меня к себе, покусывая кожу на шее и оттягивая мочку уха. Меня тут же накрыло возбуждение и если бы не полумрак, альфа смог бы увидеть, как мои щеки розовеют. Ужасная привычка… - Твой запах… Нежный. Почти неразличимый, - изрек ужасную для меня новость альфа, - сколько тебе лет? - Достаточно, - ответил я, наконец, очнувшись от шока, - уберите руки, господин Дорошев. Он усмехнулся, но лапать меня не перестал. От меня… пахнет? Значит ли это, что я омега? Стоило догадаться уже тогда, когда ко мне подошел мужик, от которого за километр несет альфой. Но должно было пройти три недели. Он сказал что запах почти неразличимый… Значит, его можно перебить. Парфюмом или попробовать таблетками, которые принимают при течке. Врач говорил, что перед течкой у омег может появляться желание. Не знаю, что может появляться, а что нет, но у меня было острое желание придушить папенькиного сынка, всего меня облапавшего. Внутри меня зародилось какое-то отвращение, неприязнь ко всем живущим альфам… - Простите, - откашлялся кто-то позади меня, - господин Дорошев, Ваш отец уже ищет Вас. - Какая жалость, - брюнет выпустил меня из своих лап и, поправив костюм, обратился ко мне, - мое предложение в силе. Я обернулся. Напротив меня стоял Николай в строгом костюме и с бокалом вина в руке. - Да, кстати, - вмешался зам-директор клуба, когда брюнет собрался мирно удалиться, - это клуб, где танцуют и веселятся, а не притон, в котором можно снять шлюшку на ночь и скакать с ней всю ночь. У меня глаза на лоб полезли. Никогда бы не подумал, что этот Николай может так спокойно грубить клиентам, которые, можно сказать, решают его судьбу. Всегда вежливый, уступчивый, общительный альфа выдавал такое, даже не повышая голоса. - Да что вы? – наигранно удивился тот, - с каких пор в клубе подобно вашему, нельзя снять шлюху? – он улыбнулся и посмотрел на меня заложив большие пальцы за ремень, - я жду тебя у своей машины рядом с входом. Приходи. - С вами я соглашусь пойти только на кладбище, при условии, что вас будут нести, а меня подрядят заколачивать крышку, - сказал я, очнувшись от шока, - до свидания, господин Дорошев. Тот грозно взглянул на меня и, сверкнув глазами, достал телефон, набирая чей-то номер. Николай смотрел на меня, тихонько посмеиваясь и улыбаясь краешками губ, попивая вино и вновь улыбаясь. Я таким его еще никогда не видел – таким самоуверенным и циничным. Если сравнить Николая, который только вчера носился из стороны в сторону, не зная, как встретить гостей и сомневаясь, понравится ли им хоть что-нибудь, с Николаем, который сейчас стоял перед сыном Дорошева и нагло ухмылялся, то это совершенно разные люди. - Антон, ты что, опять за свое? – послышался позади меня грубый низкий голос, - я же тебя предупреждал. - Отец, мы просто разговаривали, - он сверкнул глазами, - верно, Николай? - Можете не отвечать, я и без того прекрасно знаю своего сына, - Дорошев старший подошел к чаду и дал подзатыльник, - вы уж простите его, Николай Степанович. Какой раз уж его ловлю за этим делом. – Он повернулся к сыну и грозно добавил, отставляя бокал с вином, - на выход. - Константин Эдуардович, - наконец отозвался Николай, - я очень надеюсь на наше сотрудничество. - Конечно, - с доброй улыбкой ответил тот, - я бы не отказался сотрудничать с вашим заведением. Завтра я пришлю сына с бумагами. Всего хорошего, Николай Степанович, а вам, молодой человек, - он обратился ко мне, - мои извинения. Он вышел, тихонько прикрывая дверь черного входа. Еще можно было услышать, как Дорошев старший по ту стороны от двери отчитывает сына за безрассудство, за нежелание помогать отцу в его делах, за распутность и постоянные пьянки, которые он устраивает прямо в доме родителя. Я и сам много слышал об этом Антоне. Он, как говорят, здравомыслием блещет – наркотики, пьянки, толпы распутных омег, снятых на час; игорные дома, в которых он, как говорят, прокручивает такие деньги, которых хватило бы на дачу в Подмосковье. Уверен, на нем висит и пара убийств, только этого никто не знает. Эдакий Дориан Грей, сошедший со страниц романа Уальда. Николай, медленно потягивая из бокала вино, молча стоял возле гримерки, мельком посматривая на раздевающихся танцоров. По субботам танцевальная программа длится от силу три часа, а дальше уставший народ в клубе начинает просто безудержно пить, наверное, пытаясь утонуть в море алкоголя. - Я даже и не знал, что ты так можешь, - я обратился к Николаю, наконец, допившему вино, - не знал, что можешь грубить клиентам. - Я ему не грубил. Я просто открыл ему глаза на некоторые вещи, - он заткнул пальцы за ремень, улыбаясь, - и ты еще многого обо мне не знаешь. Произнеся эти слова, Николай, довольный своей маленькой победой, зашел в гримерку, но тут же вынесся оттуда с футболкой в руках. В комнате еще долго стояли крики и визг. Что было такого, что я не знал о Николае? Почему только одной этой фразой он разбудил во мне такой интерес к своей персоне? А к чему, собственно, интерес? К тому, что я могу многое о нем не знать? К неизвестности? К его загадкам? В голове еще не улеглись мысли, когда ко мне подбежал Вадим, похлопал по плечу и скрылся в гримерке. Его прикосновения подействовали отрезвляюще, и я медленно поплелся переодеваться. Николай, буркнув мне «Можешь идти домой», прошел мимо с новым бокалом вина, что-то напевая себе под нос. На душе было и легко и тяжело одновременно, что-то мучало и не давало покоя, а что-то окрыляло. Такое состояние могло быть только при… Метнувшись к гримерке, я скинул всю одежду, в которой танцевал. Быстро влезть в свои футболку и джинсы не получилось – все тело горело так, что больно было даже прикасаться к чему-то. Кое-кто даже смог услышать мои сдавленные стоны, когда я застегивал ширинку. В голове проносилась мысль – а боль ли это? Разве мне было больно оттого, что я весь горел? Разве мне было больно касаться своей груди, когда надевал футболку? Рой мыслей и догадок не давали прийти в себя. Я был словно в тумане. Пытаясь хоть что-то разобрать в окружающей обстановке, я тер ладонями глаза, но это помогало мало. Я кое-как на своих двоих вышел из гримерной, где, куражась с каким-то омегой, стоял Вадим. Его глаза сразу устремились на меня, когда я еле выполз из комнаты, из которой доносился чей-то смех. Я буквально ослеп и ничего не видел вокруг себя, когда в нос забил сладкий приторный запах. «Что это?» - проносилось в голове. Ноги подкашивались, заставляя искать опоры. Я сел на стул, стоящий возле черного выхода, не в силах даже пошевелиться. Я не мог и моргнуть, когда дурманящий запах становился все сильнее и сильнее. В клубе играла музыка, отголосками играющая и у меня в голове, мешая сосредоточиться и постараться прийти в себя. Я попытался встать, но моя попытка обернулась крахом. - В машину, - гаркнул кто-то, подхватывая меня под руки, - быстро. Было слышно, как дрожал и срывался его голос. Он тащил меня куда-то, тяжело дыша, жадно вбирая воздух в легкие. Его волосы пахли шампунем, сквозь который пробивался какой-то очень сладкий аромат, почти незаметный, приторный, заставлявший прижаться к альфе посильнее, вбирая в себя этот дурманящий запах. Я обвил руками чужую шею, тут же начавшего дышать еще тяжелее, будто загнанный конь. - Ты уж его не разочаруй, - послышалось где-то позади. Тот только фыркнул и неожиданно остановился, ставя меня на ноги. Я вдруг почувствовал тот самый запах, который дурманил мою голову еще у самой гримерки. Я на секунду открыл глаза и заметил перед собой Николая, стоявшего с бокалом вина. Альфа жадно вбирал воздух в легкие и пристально смотрел на меня. Продолжение следует)