Боль называется ты.

Посмотри я измученный, как с концлагеря и удары на сердце точечные и прошу, придумай, хоть что-нибудь, чтобы это наконец закончилось. я не могу дышать.©

      Кенни медленно ступал по коридорам подземного города. Он точно знал, что собирается вытащить мальчишку, но как-то спешить — не входило в планы. Сломается — туда ему и дорога. Слабости он не потерпит. Достаточно того, что парень и так отнимает его время, заставляя спасать себя от всяких выродков. Но ничего, этот долг коротышка ещё вернёт, если будет жив. Свернув за угол, Жнец сразу видит невысокое сооружение, больше напоминающее склад, чем жилой дом. Несколько дней назад самоуверенный тип пришёл за тем, чтобы обменять Леви на деньги, а, получив отказ, оставил этот адрес — вдруг мужчина изменит решение. Теперь Кенни лишь ухмыляется вышибая ногой дверь — пусть сразу знают, что он не трепаться пришёл. — Что… что Вам нужно?! — голос дозорного звучит испуганно, при виде Жнеца. — Я пришёл забрать свою собственность. Она случайно оказалась у вас, — шипит Кенни. Полчаса назад он, по обыкновению, закинул в себя приличную процию алкоголя, поэтому агрессия, копившаяся на воспитанника и на этих урдов, наконец, находит выход. Громила, из-за страха, не понимает, что вообще происходит и что от него хотят. Он знает одно: Кенни — монстр, дьявол и смерть. Поэтому может лишь иступленно молчать, глядя на звериный оскал Аккермана. — Ба! Так ты у нас в молчанку играть вздумал? Что ж, — Жнец смеётся, доставая из-за пояса нож, — Давай я тебе немного помогу. С этими словами он подходит к трясущемуся дозорному и перехватывает его за горло. — Мне сказали, что сюда притащили моего сопляка. Не люблю, когда меня играют в тёмную. — Мистер Аккерман! Сэр! — в коридор вбежали остатки банды, во главе с перепуганным Лукасом. — О, ребятки! Так вы все же здесь, — Кенни разжимает хватку на горле, — Ну, куда моего крысёныша определили? — Простите, но мы думали, что он Вам больше не нужен… — Здесь, блять, я решаю, кто кому нужен! — орёт Жнец. Его злит чужое присутствие, чужое мнение, злит, что на его собственность, на его слугу, позарились. И злят эти тупицы, изображающие из себя невинность. Но раздражать Кенни — себе дороже. И каждый, в том числе Лукас, это понимает. Проще отдать парня, но сохранить свои жизни. Когда-нибудь они ещё раз смогут с ним расквитаться, но, быть может, к тому моменту, он уже не будет нужен, тогда и за убийством ничего не последует. — Простите. Мы правда не знали, — говорит шатен примирительным тоном, — Если он Вам нужен — забирайте. С этими словами Лукас приглашает войти с ним в комнату, что находится следом за коридором. Кенни сдерживается. Сначала надо убедиться, что пацан жив и стоит возможной крови. Ведь если его уже успели прикончить или изувечить безвозвратно, то проще использовать этих головорезов, для работы на поверхности, а не убивать. Свернув за угол, взгляду бросается ужасная картина: Леви, обнаженный и избитый, лежит на груде досок и веревок, полностью запачканных кровью. На вид — никаких пизнаков жизни. Мёртв, сперва думает Аккерман. Странно, но какое-то, совершенно нелепое, чувство тоски на миг посещает мужчину. Впрочем, только на миг. Решив, что мальчишка труп, Кенни медленно разворачивается, собираясь побеседовать с новыми соратниками, как вдруг улавливает едва заметное движение грудной клетки. Жив. Что ж, Леви не промах, как и ожидал Аккерман. Теперь надо разобраться с этими ублюдками и дело сделано. — Вот уж услужили, парни! А я всё думал, куда эта крыса спрятаться успела, — театрально благодарит Кенни, — Только вот я не делюсь имуществом, кретины! Не успев опомниться, на его лице появляется чудовищная гримаса. Монстр на свободе. Он, почти что с ликованием, перерезает глотки всем присутствующим. А после самодовольно оглядывается по сторонам, осматривая «плоды» своей работы. Неплохо. Закурив, Кенни подходит к ребёнку. Тот, по-прежнему, без сознания, едва дышит. От потери крови и многочисленных травм его будет сложно транспортировать в их дом, ещё больше не навредив. Придётся остаться здесь на какое-то время. Мужчина перекладывает воспитанника на диван, присаживаясь рядом. Да, он видел ранения. Как правило, он был тем, кто наносил их. Но, на таком юном парне, видеть подобную картину оказывается сложным даже для него. — Эх ты. Я же говорил — защищайся нормально. Тупица, — без злости произносит Аккерман. Затем встаёт и идет на кухню. Отыскав бинты, воду и алкоголь, он возвращается к Леви. Отмыв от грязи и обработав раны, Кенни понимает, что теперь восстановление займёт несколько недель, возможно месяц. И это только тело. Остаётся надеяться, что с рассудком всё в порядке, и парень сможет справиться с тем, что произошло, не навредив работе. Впрочем, его Леви всегда был сильнее остальных подчиненных. Возможно, он и сейчас сможет собрать себя заново, только сам. Кенни бы рад как-то ускорить этот процесс, но поддерживать он не умеет, да и исцелять души тоже. Только разрушать. Поэтому парню придётся спасать себя самому. Тем более, что его тело мужчина спас пару часов назад.

***

Леви приходит в себя только под утро следующего дня. Тело протяжно ноет, раны всё ещё местами кроваточат, а поясница болит, сильнее, чем прежде. Мальчик едва раскрыл глаза, как в нос ударил запах табачного дыма. Этот запах всегда ассоциировался с Кенни. — О, очнулся наконец. И долго ты тут собрался прохлаждаться? Голос явно принадлежит Кенни, только вот, что бы ему тут делать? Он же оставил его и ушёл. — Эй, карапет, я к тебе обращаюсь. Пришёл в себя? Леви в немом ужасе округляет глаза, но привычка, выработанная годами, спасает. — Да… — слабое, едва ощутимое движение губами вызывает жжение и боль, будто рот разорван окончательно. — Вот и славно. Облажался же ты, на мою голову, — Жнец выходит в поле зрения, — И что с тобой теперь делать, м? Кажется, я предупрждал, что тряпкам в моём отряде нет места. Или мне по сто раз всё повторять? Из-за тебя пришлось самому спину гнуть, чтобы этих, убогих, на тот свет отправить. Кенни пытливо смотрит на мальчика. — Простите… — О, это я уже слышал от тебя миллион раз. Зауснь все извинения себе в задницу. Ах, да. Прости, там же из без того тесно, — мужчина надрывно смеётся. Леви никак не отвечает, лишь слёзы предательски выдают внутреннюю боль. — Молчать! — рявкает Аккерман, хлопая по столу, — Ты тут ещё рыдать собрался? Ублюдок. Я твою жизнь для этого спас? Не нравится то, что произошло — меняй. Делай что-то, а не просто ной! Парень мигом затихает. Крик извечно останется его страхом. За криком всегда следует боль. Лишь плечи дрожат от запертых эмоций. — Есть дела. Теперь их стало очень и очень много. А твоя разъебанная задница мне пригодится. Тем более, теперь твой долг вырос в два раза, ведь я уже дважды спасаю твою жалкую шкуру. Поэтому, у тебя есть сутки, чтобы прийти в себя, дальше отправляемся домой, а после начнем готовиться. Поэтому, собрался, тряпка, — извечный приказной тон, не оставляет и надежды противиться этой воле. Только у Леви есть один вопрос, который он решает задать завтра.

***

Утро не приносит никаких улучшений. Тело разбито, сломано. А разум? Теперь жив только страх, заменив все стальные эмоции. Мальчик дрожит всякий раз, как Жнец подходит менять повязки или приносит стакан воды — смерть Леви в планах не числится, за ним необходимо ухаживать. — Слышь, пацан, чего ты так вытаращился? Хватит глазеть, лучше сопли свои подбери. Я уже итак опаздываю из-за тебя, ублюдка. От Кенни не ускользает, что Леви что-то хочет. Мальчишку выдаёт взгляд и неприкрытое удивление. Только вот Аккерман трактует это иначе. — Я нянчусь с тобой только потому, что твоя туша может пригодиться в работе. Не мни о себе больше, чем ты есть. Для меня ты никто — вещь. Надоешь — отдам Полиции, пусть закончат то, что не закончили эти ребята. Ну или сам прикончу, если будет желание мараться с грязной крысой. Внутри всё затихает. — Полиции? — Леви всё ещё хочет верить, что сказанное Лукасом — ложь. — Какая тебе разница? Куда скажу — туда и пойдёшь. Кто дал тебе право голоса? — разговор начинает злить Кенни. — Вы теперь работаете вместе с Полицейскими? — от эмоций и недавних травм голова ничинает стремительно гудеть, но Леви игнорирует это, пытаясь выяснить для себя самое главное, позволив этой информации убить в себе всё окончательно. Нет. Парень не боится смерти, уже нет. Но вот предательства он боялся. Он бы мог сделать для учителя всё, что угодно, но не для этих уродов. Теперь то он понял, что его мать, возможно, переживала эти же ощущения, когда полицейские закрывались с ней в комнате. От этих мыслей всё внутри начинает колотить и даже не замирает, при виде разъяренного лица Кенни. — Тварь! Ты ещё тут собрался права качать? Закрой свой поганый рот. Я работаю с тем, с кем считаю нужным, делаю то, что считаю нужным. Это, блять, только моё дело. Не твоё. Ты всего лишь выполняешь мои приказы, да разгребаешь грязную работу. Остальное тебя не касается. Не думай, что твои «заслуги» дадут тебе право влиять на мои решения. Мальчику страшно. Страшно, как и в первые дни их жизни, когда Жнец на глазах ребёнка пытал человека. Всё тот же ледяной страх. Нет, действительно. С чего он взял, что Кенни будет дело до чувств своего воспитанника? Для него важны только собственные чувства и собственные желания. — Да, сэр… Надежда умерла под горячим дыханием Кенни. Только он. Он один. И он везде. От него невозможно скрыться. Да и некуда.

***

You're a wasted face You're a sad-eyed lie You're a holocaust.©

Утром следующего дня две фигуры возвращаются в дом на самом краю подземного города. У Леви больше нет чувств. Никаких. Иделальная пустота. Только страх всегда рядом, как полноправный член семьи. Страх подгоняет еще ослабшего парня начинать тренировки заново. Учитель впредь следит за ним с особой тщательностью. И, кроме боли от недавних событий, появляются новые синяки и ссадины. Кажется, они будут преследовать Леви всю жизнь. Работы действительно оказывается очень много. Жнец часами пропадает в городе, разговаривая о поставках оружия. Вернувшись домой, он, неизменно, отыгрывается на мальчике — единственной всегда доступной жертве. С психикой Леви действительно стали происходить неприятные вещи. Его стали раздражать запахи и звуки, всё казалось грязным и липким, даже он сам. Парень надолго запирается в ванне, оттирая от себя невидимую грязь. При взгляде на Кенни внутри всё холодеет, а от посторонних людей вообще хочется спрятаться. Каждое касание причиняет боль и дискомфорт. А воспоминания о тех днях и вовсе выбивают землю из-под ног. Так проходит месяц.