Вера в Будущее

За окном вечерело, на небе появилась первая звезда, словно лучик надежды, словно искра всего того теплого и светлого, что когда-то было на земле. Седьмая, Третий и Четвертый отдыхали на улице, продолжая наслаждаться чистейшим белым снегом, на котором вечернее небо оставляло сиреневатые следы, а заходящее солнце последними лучами рисовало золотые блики. Второй наблюдал за всей это красотой через телескоп, будто воображая, что он – великий астроном. Пятый перекладывал с места на место свой рабочий инвентарь: иглы, нитки, всевозможную фурнитуру. Ему никак не терпелось начать, наконец, шить новых кукол… Первый и Восьмой притащили откуда-то старые театральные брошюры и начали изучать их: «Трехгрошовая опера», всевозможные концерты местных патриотических групп, спектакли, поставленные на прославление тоталитарной власти… Ничего того, за что можно было зацепиться. - Какая сухая была жизнь – вдруг промолвил Первый. – Только патриотизм, только слава… Никакой души, неудивительно, что я ничего не запомнил. Неудивительно, что кончилось все именно так. - А про Осень есть что-нибудь? – с надеждой спросил Пятый. - Нет, увы. Но там, где мы нашли весь этот хлам, есть ещё. Пойдем туда чуть позже. Наступившая ночь даровала спокойствие, суета вокруг театра успокоилась, и куклы наконец спокойно заснули. Лишь Первого мучили странные видения, бившие сквозь сон: он видел себя, высокого статного Канцлера, он слышал, как ругается с кем-то по телефону. «Товарищ Гроссман, я прекрасно знаю, что этот творческий коллектив может пошатнуть наши идеологические устои. И что, что они слишком открыто выступают за свободу, но если их не привезти к нам и не устроить это выступление, это плохо скажется на репутации прежде всего нас, правящей верхушки… Нет, нет, вы мне это прекратите, товарищ!.. Не противоречит! Тем более, я и сам являюсь поклонником их уникального дара. Да, вы не ослышались! Что бы завтра я получил уведомление о том, что вы начинаете готовить Центральный театр по высшему разряду для встречи дорогих гостей из-за рубежа. Да, я лично вышлю письмо на их адрес с приглашением. Что? Нет, художника-оформителя берите только проверенного. Инженера? Инженера я пришлю своего, есть у меня один на примете...» После Канцлер положил трубку, уселся за свой большой дубовый стол, на котором красовалась позолоченная чернильница, некая медная скульптура и большая стопка бумаг: приказов, уведомлений, писем. С важным и задумчивым видом он принялся писать что-то на одном из чистых листов, проговаривая частями текст вслух: «Уважаемые… будем счастливы видеть… нет. Приглашаем Вас… Являюсь вашим поклонником… так…Цена не имеет значения… С уважением, Ф.» Ещё раз проверив текст, он завернул листок в конверт, поставил печать и позвал своего охранника. - Отправить по адресату заказным письмом, приложить букет цветов. Понял? Охранник кивнул, осторожно взял конверт и вышел.. Внезапно в кабинете вновь нервно зазвонил телефон. «Что такое? Кончились средства? Вы уверены? Отправьте к нему машину – я хочу лично встретиться с этим Ученым и узнать о его разработке получше…» Проснувшись от подобного видения, Первый понял, что это был не просто сон. Это его прошлое, он прекрасно помнил, как в последствии разговаривал с Ученым о Машине, как строил планы по её применению. Поняв, наконец, что поспать ему спокойно более не удастся, он начал судорожно ходить по комнате, тихо, стараясь не разбудить ни одну из спящих душ. Оставшиеся ночные часы он провел в своих мыслях, пытаясь собрать осколки памяти в единое целое. Перед началом рассвета, по настоянию Первого, девятка начала собираться за ответами в здание Центрального театра, а точнее – на его руины. Второй, Девятый и Шестой налаживали седло на механического кота, который уже прекрасно работал, отзывался на имя Барсик и искренне обожал грызть бумагу. Окончательно живым он стать не сумел, артефакт, работающий на возвращение душ, кажется, начал барахлить, - дух кота не до конца вселился в робота, и действовать самостоятельно тому было очень трудно. Седьмая решила спуститься в подвал и предупредить Осень, что они идут «прогуляться», и что бы та за них не беспокоилась. Ловко проскочив лестницу, она мастерски впорхнула в подвальное помещение: ничего в этой комнате не менялось, даже казалось, что время здесь остановилось, замерло, и пламя в печке не двигалось. Осень, по-прежнему, лежала на настиле, даже не изменив положения. Она казалась ещё бледнее, чем раньше, и дышала тяжело, как-то через раз. Седьмая, окинув её взором, не на шутку испугалась, и без промедления бросилась назад, наверх, за Пятым. - Предупредила? – не глядя осведомился Второй. Седьмая без слов схватила мирно копошившегося с рюкзаком Пятого за руку и потянула за собой. Все ошарашено смотрели на эту картину, они абсолютно не понимали, что нашло на Седьмую и куда она так страстно тащит доктора. Шестой, почему-то сильно испугавшийся такого поведения, нервно побрел за ними, стараясь все же остаться незамеченным. - Я не стала говорить при всех. – добравшись до подвала, начала Седьмая. – Смотри, с ней что-то не то, нужна эта… ме-ди-цин-ская помощь. Так, в театр ты не едешь… Пятый попытался что-либо возразить, потом, вероятно, спросить, но Седьмая так и не дала ему слова. Она стремглав вылетела из подвальной комнаты, сбив по дороге Шестого и, ухватив его за руку, поволокла за собой со словами «а ты куда собрался?». Через пару минут Барсик уже мчался, неся на спине всех и управляемый Вторым, в театр… Пятый же, оставшись с Осенью, попытался выяснить, что же с ней твориться. Осмотрев её внешне, он мысленно прокручивал в голове все свои знания, попутно разыскивая в подвальной комнате аптечку. Обнаружив заветный ларчик, он открыл и практически нырнул в него, смачно шурша всевозможным содержимым и отыскивая в этом хламе шприц и некое лекарство, которое он не мог выговорить, он прекрасно знал, как оно пишется и действует. - Осень, я беспокоюсь, – выкрикнул Пятый из ящика. – Постарайся говорить со мной, не спи. Та промычала в ответ что-то невразумительное, больше походившее на детский лепет, нежели на какую-то членораздельную речь. Пятый наконец нашел то, что ему было нужно и кое-как дотащил это все поближе к Осени. - Говори, говори – бурчал он, откручивая крышку от баночки с лекарством. - Театр. Пожар… нет, нет... больно. Василий, бедный Василий… - Пожар? Василий? – удивился Пятый. Он уже умудрился кое-как начать набирать противно пахнущую жидкость в шприц. - Доктора…срочно… - Я здесь, спокойно. – продолжал бормотать Пятый, нащупывая вену на руке Осени и начиная прицеливаться шприцом. – Это твои воспоминания? Осень снова что-то неразборчиво промычала. Её явно начинало лихорадить. Пятому, к счастью, удалось ввести ей в вену лекарство, он уже просто сидел рядом и, гладя её по голове механической рукой, причитал: «Сейчас подействует, станет легче, держись, продолжай говорить…». Барсик, проскальзывая по ледяным дорожкам, на всех парах мчался туда, куда сводились мысли многих. Наконец, в рассветных лучах показались очертания Центрального Театра. До войны это было высокое величественное здание – с ровным строгим видом, украшенное рядом колонн и чудесным куполом. Наполовину это сооружение уже было разрушено, с левого бока торчала заглохшая «машина-колокольня», кое-где прослеживались следы дикого пожара. Пробравшись в самое сердце сооружение, непосредственно в Зал, куклы ужаснулись – помимо обломков здания и обгоревших декораций было огромное количество людей… мертвых людей. Словно во время войны здесь пытались укрыться большими группами. Седьмая быстро подхватила близнецов и прижала к себе. Первый печально покачал головой, после он поднял глаза и увидел уцелевший балкон, совсем близко от сцены и вспомнил, как он, ещё Канцлером, наблюдал за актерами и певцами именно оттуда. Чтобы лучше предаться воспоминаниям, он и Восьмой отправились туда. Второй и Девятый, отпустив Барсика «побегать», принялись изучать окружавшую их жуткую атмосферу. Шестой же интуитивно побежал в сторону сцены, постоянно спотыкаясь то о складки на ковре, то о деревянные дощечки. Забравшись наверх, полосатый стал медленно изучать местность, внимательно осматриваясь и в страхе отпрыгивая от мертвых тел, лежащих даже на сцене. Ему в глаза бросилась гитара, валявшаяся рядом с ширмой, ведущей за кулисы. Шестой нерешительно дернул за одну струну, и гитара ответила привычным звучанием. Полосатый повторил процедуру, но на этот раз, пытаясь наиграть мелодию. В голове сами собой возникли строчки, и Шестой незамедлительно начал их напевать: Мы не знали тогда что везде и всегда Все на свете имело цену Знали души бесценны на все времена Но пришел новый век на смену… Кое-как попадая в ритм, Шестой вновь и вновь напевал эти строчки себе под нос, понимая, что слышал их уже, слышал именно здесь, и исполнялись они именно под эту гитару, и вспомнился некий белокурый паренек лет двадцати. Второй и Девятый, обратив внимание на Шестого, принялись наблюдать за ним – мешать ему вспоминать было глупо. Полосатый не видел наблюдателей, ему на глаза попалась веточка в засохшими желтыми листьями и красными ягодами на ней – пожалуй, единственное цветное пятно в этом мрачном здании. Забросив гитару, он подбежал к веточке, бережно поднял её и начал внимательно рассматривать, осторожно крутя и ощупывая её. В голову опять пришел образ Осени, но на этот раз более отчетливый: В черном платье с длинной кокетливой юбкой и красным развивающимся платком, она стояла на этой самой сцене, и держа в руках эту самую веточку. Иногда прокруживаясь, давая потокам воздуха развивать её волосы и платок, она громко и радостно напевала песню, слова которой Шестой вновь, безошибочно проговаривал в слух: «Где и краски, как не здесь, где и сгинуть, как не в осень!» Повторив эту строчку как заклинание, Шестой закричал на всю округу, радостно размахивая знаковой веточкой: - Я вспомнил, я все вспомнил!!! Ленора!..