Вера в Будущее

На улице уже вовсю буйствовала зелень – все цвело и пахло. Солнце золотыми лучами насыщало природу теплом, и на встречу этому теплу махали лепестками цветы с клумб, подсолнухи с полей и маленькие дети, бегающие по дворам за разноцветными бабочками. По городу пронесся слух, что в Центральном театре скоро будут выступать Они. Те, кто был под запретом в этой стране за свою музыку. Это событие не могло не волновать – неужели «железный занавес» начал подниматься? Творческий коллектив «эхо Ноября» был известен во всем мире, но увидеть их вживую, непосредственно в концертном зале – было огромной удачей, слишком редкое это было событие. В Центральном театре кипела подготовка к сему мероприятию - концертная группа уже успела приехать и осваивалась на новом месте, мерила шагами сцену, изучала декорации. - Где же эти ваши «светлые умы»? Почему они опаздывают?! – недовольно кричал один некий человек в сером костюме, суетливо топая по сцене. – Где эти ваши умники? Где этот чертов художник-декоратор, где этот инженер? Нету! Василий! Василий, почему вы не работаете? Перестаньте бренчать на гитаре, на концерте набренчитесь так, что мало не покажется! Мария, где, спрашиваю, Мария? Почему скрипка здесь, а Марии нет!? Черт возьми, куда все пропали? - Тише мыши, псих на крыше. – попытался пошутить белокурый парень лет двадцати, которого уже успели назвать Василием. – Товарищ Кауфман, вы не шумите так, вы же всех распугали. - По-вашему я всех распугал? Я половину ещё в глаза не видел. Где этот проклятый художник-декоратор, как его… Жаб!? - Жак – поправил Василий, убирая любимую деревянную гитару в чехол. – Он же Француз. - Да хоть пришелец, главное что он – опаздывает. Вычтем из жалования. Серый человек, изрядно побесившись, наконец, ушел. Василий снова достал гитару и громко оповестил о том, что «Цербер исчез». На сцене появилась какая-то активная жизнь – откуда-то из пустоты появились люди – танцоры, монтажеры, уборщики и принялись заниматься своим делом, но весь этот живой организм больше напоминал новогодние хлопоты, нежели подготовку к концерту. Василий продолжал задавать гитарой тон всей этой атмосфере радостной суеты. Кто-то пробегал с разноцветными гирляндами, кто-то – с цветами. Танцоры, кружась по сцене, ловко лавировали между простыми рабочими. На горизонте, у входа в зал, нарисовался высокий человек с тонкими изящными усами и зачесанной на бок челкой. Одет он был как-то чудно – лиловый костюм с пиджаком, сумасшедшего оттенка рыжий платок вместо галстука и черные с позолоченными пряжками ботинки. Следом за ним плелся Конрад, которого Канцлер лично отправил работать в театр, вне зависимости от желания инженера. Они подошли к самому, по их мнению, вменяемому и свободному в этой массе трудяг человеку – Василию и попытались выяснить, что от них требуется. - Это не ко мне, – улыбнувшись, ответил музыкант, не переставая играть. – Ищите либо Марию, светленькая такая, либо Ленору. И не дай вам Бог встретить товарища Кауфмана, он же вас съест. Вы же Жак, художник и этот… инженер. Простите, имя не помню. - Как съест? – испуганно спросил Жак с большой примесью французского акцента в речи. - А вот так, как лягушек. – Не без доли шутки сказал Василий, неожиданно сменив мелодию гитары и начиная издавать звуки, отдаленно напоминающие слова, но хорошо ложившиеся поверх музыки. - Ну что, ушел? – почти шепотом спросил женский голос, откуда-то из-за ширмы. - Ушел, ушел. Глухая, я же крикнул! Как ты ещё умудряешься на скрипке играть и петь, если не слышишь ничего. Из-за ширмы показалась девушка – светловолосая, синеглазая, с аккуратными, почти славянскими чертами лица. Стоя в голубом недлинном сарафане и белых тапочках-балетках, она то и дело оглядывалась, после уставилась на Василия и не без скромной улыбки принялась оправдываться: - А я что, я ничего! – усмехнулась она. – О, вы ж декоратор? Ну этот, оформитель. Художник… Ну… француз в общем, да? – обращаясь к Жаку, спросила она. Не дождавшись ответа, она тут же скороговоркой начала говорить что-то на счет цветовой гаммы. - А, в общем-то, у нас всегда были утверждены эскизы вариантов… эм… ну таких штучек, которые на сцене красоту создают. – Добавила под конец она. – Ну, Ленора придет, её спросите. - Это у вас особенность такая – сваливать обязанности с одного на другого? – поинтересовался Конрад. - Ну, на то, наверное, и нужна команда! Чтобы было на кого свалить… - пошутила та и быстро убежала, прихватив по дороге скрипку. Василий продолжал наигрывать какой-то быстрый мотив, переключившись со звуков на слова и напевая что-то вроде «Смотри как рушится мир, Как теряет голову память, С каждым днём, приближая конец…». После он замер, подал некий условный сигнал, и в театре снова стало сухо и серо. Все стало похоже на работу в цехе – монотонные повторяющиеся движения, переругивания грузчиков. На горизонте появился товарищ Кауфман. Громоздким серым силуэтом, низвергая невидимые электрические разряды и изрыгая проклятия на разных языках, он грозно направлялся к инженеру и художнику. - Вы! – чуть ли не взрываясь, рычал он. – Вы, какого черта, опаздываете? Товарищи, вы мне это прекратите! Вычту из жалования! - А вы, значит, не опаздываете никогда. Только задерживаетесь? – саркастически заметила неизвестно откуда появившаяся Ленора – довольно теплого вида особа, в черном, до пола платье и нервно сложенными руками . - А ты, - бешено вращая глазами и позабыв о недавних жертвах, начал рычать он. – Ты вообще не знаю, какого черта, делаешь тут!? Нам выпал редкий шанс, нас пригласил не какой-нибудь захудалый мер города или столицы, нас пригласил сам Канцлер! Глава страны! Рулевой жуткой военной машины! Нам никак нельзя опозориться! Немного помолчав, словно испуская пар, он вновь обернулся к Конраду и Жаку, и, снизив тон голоса, начал объяснять, что от них нужно, обильно добавляя в свою речь научные термины из области искусства и математики, и, судя по скрытым насмешкам слушателей, явно невпопад... Говорил он так долго, и чем дальше он говорил, тем больше утомлял окружение. Закончив пламенную речь и гордясь собственной образованностью, он вышел. Ленора с нескрываемой улыбкой подошла ближе к «жертвам», и, проведя рукой по воздуху, словно снимая негативную ауру и сбрасывая с них действие гипноза, произнесла: - Забудьте все, что он сказал. Он сам не понимает, что он говорит, но надеется, что благодаря терминам, его поняли вы. Если коротко: в левом крыле «закулисья» есть папка с рисунками. В коридоре стоит пять коробок – в них декорации. Нужно собрать декорации так, что бы получилось как на чертежах. Вот такая незатейливая мозаика. От вас требуется только обеспечить их гармоничный вид и нормальную работу. Жак, поняв, что никакого пространства для творчества ему не дадут, недовольно топнул ногой и удалился изучать коробки в коридоре. Конрад же удивленно смотрел на все это сумасшедшее окружение, переваривая личность товарища Кауфмана и его манеру общения с людьми. - Жуткий начальник, – непроизвольно произнес он вслух. - Церберчик. - Усмехнулась Ленора, наблюдая за бегающим внизу монтажером. – Руководитель. Образования нет, два года в тюрьме сидел, а когда вышел, понял что ничего то и не умеет. Только авторитет зашибать. И когда оттуда вышел, решил продолжить любимое дело, и вместо того, чтобы идти учиться, пошел руководить… Ленора заметно погрустнела, после, окончательно склонив голову, процитировала классиков: «Там, где торжествуют серые, всегда к власти приходят черные...» - Так это вы Ленора? – осведомился Конрад, немного смущенный полученной информацией и все ещё смотря в ту точку, где растворился «начальник». Девушка покосила взгляд на него, но, не успев ответить, тут же была прервана громко встрявшим Василием, продолжавшим наигрывать на гитаре ритм: О, как жаждал я рассвета, как я тщетно ждал ответа На страданье без привета, на вопрос о ней, о ней - О Леноре, что блистала ярче всех земных огней… Девушка жутко смутилась, на лице её проявился стыдливый румянец, заиграла улыбка. Она бросила пронзающий взгляд на сидевшего в углу гитариста, гордо выпрямилась и заявила, шутливо пародируя интонацию товарища Кауфмана: - Василий, вы мне это прекратите! Классиков цитировать, ишь... Вы же все прекрасно знаете… Василий вздохнул, сменил ритм на более спокойный и мелодичный, взглядом он устаивался в пол и больше не напевал. Мимо по-прежнему проносились репетирующие танцоры. Конрад, наконец, отвел взгляд от точки исчезновения «чёрта» и вновь окинул взором бушующее жизнью окружение. Он попытался глазами отыскать Ленору, что бы запомнить, хотя бы, как она выглядит, но все было тщетно. Та будто испарилась в этой суматохе. Вспомнив про свои обязанности, про обещанную премию, Конрад отправился в «закулисье», изучать и переправлять шаблоны декораций. Чуть позже, к нему присоединился Жак. Время шло неумолимо быстро, Конрад умудрялся работать и в театре, в последнее время, занимаясь только освещением; и в подвале Ученого, уже помогая в установке устройства-гнезда для артефакта. - Глупость какая-то. До чего мы дошли? До Алхимии – средневековых фокусов… - ворчал он. - Нам стоит попробовать, – оправдывался Ученый, лихорадочно прикручивая на машину очередную деталь. - Может, получится? - Возможно. – Вздохнул Конрад, который допивал уже третью чашку кофе. Вероятно, он не спал целую ночь, хотя, судя по цвету его лица – уже не одну ночь. Слишком много жизненных сил отнимала работа, которой он посветил почти всю свою жизнь. - Кофе тебе не поможет. – решительно заявил Иосиф, глядя на «высушенного» инженера. – Тут надо либо выспаться, либо влюбиться. Закончив, наконец, возится с гнездом для артефакта, Конрад сказал, что временно не будет заниматься машиной – горит работа в театре, концерт близится, премию за задержки могут и не дать, а он так и не доделал крепления для верхнего освещения. На улице было серо, несмотря на лето. Серые дома, как близнецы похожие один на другой и все вместе походившие на выстроенные вряд коробки. Небо было пасмурным, казалось, что оно вот-вот расплачется горькими крупными дождевыми слезами. Вокруг бегали люди – тоже серые, погруженные с головой в свои проблемы, увешанные сумками и авоськами, как муравьи, несли все отовсюду и уносили в неизвестность. Все смешивалось – машины, люди, дома, асфальт. Кое-как добравшись до Центрального театра, Конрад быстро зашел внутрь и, не глядя ни на что, пошел прямиком в зал. Внутри горели огни – высокая многоярусная люстра освещала золотым светом все вокруг, обитые красным бархатом стулья приветливо переливались, танцоры на сцене в разноцветных костюмах по-прежнему репетировали, вероятно, нечто вроде вальса. В центре сцены в сиреневом переливчатом платье стояла Мария и играла душевную мелодию на скрипке. Василий сидел в первом ряду, на удивление, без гитары и пристально наблюдал за всем этим действом. Все двигалось и переливалось… И, казалось, весь мир постоянной спешки, пустых заумных разговоров, вечного недовольства и озабоченности, весь этот безчувственный мир, где презирают ясное, где радуются только непонятному, где люди забыли, что они люди, - все это было как-то далеко-далеко, осталось за дверями в театр... и было тепло, вовсе не потому что работали обогреватели, не потому, что лето – атмосфера была такой. Конрад кое-как добрался до первого ряда и сел рядом с Василием, начиная перебирать какие-то зарисовки и чертежи. - Что с Вами? – испуганно спросил Василий, оглядывая инженера. – На Вас лица нет! Конрад промычал что-то невразумительное, но интонацией умирающего человека. - Как жесток этот мир! – внезапно воскликнул Василий, вслепую нащупывая гитару на соседнем сиденье. Обнаружив её, он судорожно принялся набирать какой-то маршевый мотивчик и на ходу сочинять слова: «Битва за жизнь. Или жизнь ради битв - Все в наших руках!». Танцоры ушли со сцены, вероятно, на обед, оставив все ещё репетирующую Марию. Конрад, с трудом поднявшись с места, отдал распоряжение рабочим приступить к укреплению под потолком сцены последний прожектор, довольно огромный по своим масштабам. Сам же, стоя неподалеку от скрипачки, начал наблюдать за этим процессом снизу. - Страшная штука. – вдруг испугалась Мария, глядя на то, как рабочие пытаются совладать с техникой. – Она не рухнет? - Это оскорбление моей квалификации. – Сонным голосом заявил Конрад. – Я вам не какой-нибудь студент-практикант. - А похож. – Не без доли кокетства заулыбалась Мария. – Молодой а замашки то… После она ещё раз недоверчиво посмотрела на железку и, на всякий случай, тоже отправилась на обед. - Вот все вы: инженеры, чиновники, художники, высококвалифицированные специалисты. Хоть бы один из вас, хотя бы на минуту вспомнил, что он, прежде всего, - Человек. – Раздался гипнотизирующий голос Леноры. У неё была необыкновенная манера приходить в театр как Чеширский кот – из мрака «закулисья» сначала появлялась её мистическая улыбка, а потом уже все остальное. И в этот раз она не предала свой «почерк». - Вам тоже хочется придраться к моей квалификации? Вы, наверное, все перестанете придираться лет через тридцать, когда мне будет уже под шестьдесят. - Да нет, я не сомневаюсь в том, что инженер Вы отменный. Я сомневаюсь в том, что вы – человек. У Вас странные взгляды на жизнь. Конрад удивился такому неожиданному утверждению. Может, это звуковая галлюцинация? Ленора тем временем ухватила его под руку и повела за кулисы, к столу, где размещались чертежи, наброски и прочие подобные вещи. Оказалось, она случайно нашла там лист, изображающий одну из военных бомб в разрезе и возможностями для усовершенствования. - Вам не стыдно? – как-то недоверчиво спросила она. – Оно же страшное оружие. - За это хорошо платят. А я всего лишь делаю свою работу. - Когда делаешь все подряд, не разбирая, где зло, а где добро, то раб ты – больше никто. Даже если тебе за это платят. Тем более, если тебе за это платят, ты хуже, чем раб…Ты животное – тебе не дали думать раньше, а теперь ты не в состоянии этого делать… - грустно вздохнула Ленора, продолжая пристально гипнотизировать взглядом инженера. – Неужели проще получать большие деньги, и всю жизнь страдать от угрызений совести, что благодаря твоим работам гибнут миллионы людей, а миллиарды остаются искалеченными!? - Хм, совесть меня почему-то не гложет. - «Совесть своей болью ставит задачи, Разум выполняет их. Совесть задает идеалы, разум ищет к ним дороги. Это и есть функция разума - искать дороги. Без совести разум работает только на себя, а значит – вхолостую». Конечно, откуда в вашем государстве Совесть? От Бога вы отказались, но на своих собственных ногах, без опоры, без какого-нибудь мифа-костыля стоять еще не можете, а идеология «вождя» слишком хрупкая, что бы выдержать всю массу вашего духа. Конечно, логичнее разрушить ещё и дух! Не понимают ваши главари - без Религии, без опоры невозможно воспитать нормальную Совесть, с великими Идеалами. Вот и вы – серая масса охотных до денег животных, готовы убивать друг друга, в приступе неистовой неконтролируемой ярости, как взбесившиеся хищники, как остервенелые пираньи, как обезумевшие от голода крысы и все ради чего? Ради горстки бумажек, которая, по вашему же мнению, является гарантом светлого будущего! Если все будет продолжаться так – не будет вашего светлого будущего, будет только одна большая куча железа, марширующая по человеческим костям механическими ногами, ибо в ваших взглядах нет ничего человеческого. Однажды может случиться так, что ты погибнешь – от собственного изобретения! Не ты – так твоя родня. Конрад не знал что ответить – он был растерян, спать ему уж точно больше не хотелось. Его словно ударили током, словно всё, что было в его голове, все понятия о смысле жизни в одну секунду разлетелись в пух и прах. Он вспомнил про искусственный разум, который пылился в подвале Ученого. Внезапно в голову накатила волна гнева: - Да кто ты такая, что бы указывать мне, как жить, ты же даже моложе меня! Ты ничего не знаешь о жизни! - Вы не можете знать, что о жизни знаю я. - Ты всего лишь певичка в этом театре, деньги сами текут к тебе, стоит только рот открыть! – продолжал закипать инженер. - Деньги? – все той же спокойной интонацией продолжала Ленора. – Я расскажу вам одну историю…Один человек, когда был моложе, думал так же, как и Вы. Он хотел обеспечить свою большую семью всем самым лучшим - собственным домом, машиной, своих трех внучек – всевозможными игрушками. Он участвовал в разработке химического оружия массового поражения, он потратил на разработку этой мучительной гадости пять лет, и все эти пять лет семья не видела его. Ни его жена, ни его сын и невестка, ни три внучки, ни друзья – дед уехал в другую страну, в тамошнюю столицу. Наконец ему удалось – он открыл смертоносное соединение. Власть, почувствовав силу, развязала небольшую войну, где, естественно, использовала это химическое оружие. Когда, спустя месяцы, он вернулся домой, всё что он застал – это опустевший, варварски разграбленный дом в разрушенной деревне, и четыре трупа, сжавшихся в жуткой агонии… Они скончались от того самого зловещего изобретения. И этот человек, стоя с кучей денег в кармане на обломках собственной жизни, на тлене своей семьи, поклялся, что ни одно его изобретение не причинит вред. Наука должна заниматься добром, а не изощренными способами умерщвления… Повезло только двум его внучкам, которых просто не было в стране во время войны – эвакуировали. Он не видел их почти год, и лишь недавно встретился с ними. Теперь он биолог в одном из здешних институтов, а его внучки… куклы, марионетки, в руках предприимчивого начальника. Конрад окончательно заблудился в собственных мыслях, никак у него в голове не укладывались речь Леноры. Гнев девать было некуда. Почему-то хотелось либо закурить, либо пустить пулю себе в лоб, либо с размаху врезать этой выскочке, либо… либо… - Вы простите, если я посягнула на ваши идеалы. – растерянно сказала Ленора, после чего она осторожно, словно ко льву, подошла к Конраду и положила руку ему на левое плечо. – Я все ещё надеюсь, что можно перевернуть этот мир, тем самым, поставив его на место… Как только она убрала руку, Конрада бросило в холод, будто своим прикосновением она выдернула что-то из груди – то ли сердце, то ли часть души, то ли нож, вонзенный в прошлом... Ленора как можно поспешней вышла из «закулисья», оставив его наедине со своими мыслями. Инженер в жутком бессилии свалился на стул. Холод внутри усиливался. Было беспокойно. Страшно. Будто без наркоза вырезали какую-то гниющую опухоль, а зашить разрыв так и не смогли – может, забыли, может специально оставили вот так вот умирать. Ещё раз, прокрутив в голове все сказанное, Конрад заснул. Снилось ему, как он взбирается по лестнице в Рай, как оступается и летит вниз, с огромной высоты, пробивая собой землю и попадая в кипящей котел чистилища, и вокруг смеялись черти, перемешивая огромным медным половником этот кипящий суп мучений. Снилось, как взорвалась бомба… Проснувшись в холодном поту, он обнаружил, что уже лежит на раскладушке, все ещё в театре. Рядом, на старой табуретке находились его очки, и стоял стакан, вероятно, с чаем. - Что это было?… – начал он разговаривать сам с собой. - Я, наверное, переработался, это все сон. Осталось выяснить, что из всего этого было сон... Спокойно, включаем логику. Гидра и Райские врата – определенно сон. Или галлюцинация. Скорее сон, иначе как я оказался на раскладушке? А как я сюда попал? Помню, как шел в театр, помню, как отдавал распоряжение...помню… Нет, она не права, работать за идею – глупо. Глупо! Я не должен в этом сомневаться. Это невыгодно, это… Вот проклятье, как же трудно выбросить этот голос из головы… И эти глаза – она ими просверливает... О чем я думаю! Зачем я вообще об этом думаю? Логика, проснись, к тебе взывает разум. Разум требует ответов. Молчит логика… Советь ругается. Совесть, молчи, ты молчала почти тридцать лет, чего взъелась? Я за идею работать не буду, в перерывах метя улицу, как тот «Гений»! Хотя, не будь таких вот «идейных», не было бы половины открытий… Они трудились, только потому, что хотели сделать мир лучше? Но делать мир лучше можно и за зарплату. Зарплату… изобретая бомбы?! Черт возьми… Наука изначально существовала для прогресса, а торговцы поработили её… я – слепец! На сцене кто-то приятно пел, играла инструментальная музыка, а за кулисами суетился Василий, не зная, чем ему заняться. Завидев бредущего к нему сквозь лианы проводов и дебри декораций Конрада, тот обрадовался и доброжелательно помахал ему гитарой. - Ну вот, теперь хоть лицо появилось! – счастливым голосом сказал Василий. – А то, ей богу, живой труп! Ты лучше скажи, что такого с тобой сделала Ленорка, что ты после разговора с ней отключился так, что тебя даже товарищ Кауфман со всей своей грозной голосовой сиреной целый час разбудить не мог? - Мозги промыла…- ответил Конрад и нервно засмеялся. – А ещё... будто что-то вырезала изнутри. - Сердце? – шутливо спросил Василий, но все же бросив ревнивый взгляд на инженера. - Гордыню… Пожалуй, не поеду сегодня в резиденцию Канцлера. Поработаю здесь. Пусть он лишает меня жалования… Время шло, с каждой минутой оно мчалось все быстрее и быстрее. Танцоры то и дело меняли вальс на постановочные композиционные движения, уборщики с нетерпением ждали, когда же на сцене перестанут топать, и они смогут заняться своими прямыми обязанностями, а после уйти домой. Конрад и Василий маялись за кулисами, наблюдая за всем этим действом. Где-то из подсобного помещения раздался звонкий голос Марии: - Василий! Кис-кис-кис.. Вася… Василий недовольно посмотрел в сторону, где слышался голос, после чего злобно и громко мяукнул, затем швырнул чем-то похожим на шапку в сторону приближающейся Марии. Та ловко увернулась, и, хихикая, продолжала приближаться к нему. - Василий, а Василий. А чего это мы бездельничаем? – широко улыбаясь, поинтересовалась та. - Я ещё утром думал: А не поработать ли мне сегодня? Подумал – и не поработал. - Эх ты, похоже, тут только танцоры репетируют. – Вздохнула Мария. – Уже почти одиннадцать вечера, выгоните уже их со сцены, и поедем организованно в гостиницу. Транспорт уже час как подъехал. Василий, помолчав, внезапно сорвался с места и помчался выгонять со сцены всю группу. С жутким криком «Домой! Кыш!» он начал суетливо бегать и размахивать гитарой. Распугав всех, он спустился с поля боя, охватил взором опустевшую сцену, и довольный уселся на первый ряд. Конрад бросил взгляд на установленный недавно прожектор – что-то с этой техникой было не то. То ли повесили её криво, то ли провода не так висели, в общем, доверия эта конструкция внушать никак не могла. Инженер принес из «закулисья» чертежи и разложил их на полу, пытаясь понять, что ему не нравится. Мария жалостливо посмотрела на сидящего на полу и согнувшегося чуть ли не спиралью беднягу, осторожно подошла к нему и предложила поработать завтра. -Уже поздно. – Заботливо сказала она. – Завтра все проверите. А то через двадцать минут театр закроют, и вас тут запрут! До девяти утра, между прочим. - Я быстро. Только проверю… меня смущают эти цифры. Мария внимательно посмотрела на записи инженера. Понять что-то в них было довольно трудно, хотя бы потому, что она далека от точных наук и плохо разбирала чужие почерки. - Меня тоже смущают, – заметила, наконец, она. – Я в них ничего не понимаю. Прожектор предательски скрипнул. - Может не стоит так близко стоять в зоне поражения? – крикнул из зала Василий. - Там хорошие крепления. – бурчал себе под нос Конрад. – Титановые… Хотя, нержавейка вышла бы лучше… - Где Ленора? – ворчал Василий, ерзая на бархатном сиденье. – Она что, запуталась в проводах, когда шла из гримерки? Мы же опоздаем… - Успокойтесь, я здесь… Ленора появилась внезапно, словно из воздуха она материализовалась рядом с Марией и инженером. - Вам бы домой. Поздно уже. – Сказала она Конраду, накидывая себе на плечи длинный красный шарф. – Да и в театре по ночам очень холодно. - Ленора, вы мне чем-то нашу природу напоминаете. – Не отрываясь от собственных записей, сказал инженер. – Два дня назад вы пришли в театр, и как весеннее солнце пробудили всех от спячки и заставили работать. Четыре часа назад Вы налетели на меня как зимняя метель и вогнали меня в холод, и даже спячку. Теперь вы мне напоминаете осень – как та заботливо окутывает опавшими листьями землю, готовя их ко сну. - Ничего себе ты ему мозги прочистила! – воскликнула Мария и сардонически засмеялась. Ленора же, не скрывая улыбки, опустилась на колени, рядом с Конрадом и спросила: - Мне расценивать это как комплимент, упрек или в вас проснулся поэт, а я просто попалась под эмоциональную волну? Тот хотел было что-то ответить, но его перебил жуткий скрип прожектора над ними. Внезапно оборвались крепления, и огромная конструкция с лязгом понеслись вниз, на людей…