Рональд М. Уизли

      Рон не может уснуть. У него ужасно болит голова, и целитель из Мунго велел ему ни в коем случае не напрягаться и как можно больше лежать. Сомниум на него больше не накладывали - у целебных зелий снотворный эффект, накладывать заклятия и зелья похожего действия друг на друга вроде как нельзя. А жаль. Рона в самом деле сильно клонит в сон, но уснуть отчего-то не получается, и от этого голова начинает болеть еще сильнее... Он честно пытается, лежит почти все время с закрытыми глазами, но ничего не выходит... что-то глубоко внутри отчаянно сопротивляется, не дает заснуть. Неприятное такое чувство, как будто где-то в груди сидит огромный мохнатый паук и шевелится, стоит хоть ненадолго задремать. Рону так плохо, так больно и так себя жалко - лежи и лежи в темной комнате с пауком в груди, ни погулять, ни в шахматы сыграть, ни даже "Квиддич сквозь века" полистать! Ничего нельзя! - что он тихонько хнычет, уткнувшись в подушку.       И целитель, пришедший проведать больного, застает его в слезах и с распухшим забитым носом. Рону очень стыдно, что взрослый маг, посторонний, увидел его вот таким, но он ничего не может с собой поделать.        - Что такое, Рон? Так плохо? - мама гладит его по голове. Голос у нее какой-то очень мягкий, будто Рону не десять лет, а пять или даже меньше, и все это видит целитель. От этого становится только хуже.        - Голова очень болит, - Рон шмыгает носом. - И... я не могу уснуть.        - Очень странно, - комментирует целитель. - Вам не помогают зелья?        - Не особенно. Спать от них хочется, но не выходит... голова только сильнее болит.        - Именно после приема зелий? - он здорово озадачен, осматривается вокруг. - Хм... а голова сильнее болит, когда вы лежите с открытыми глазами или закрытыми?       Рон задумывается ненадолго.        - Наверное, когда с открытыми. Я открываю глаза, когда надо зелья пить, ну и... и не только, - он смущается.        - Тошноты, рвоты не было? Головокружения?        - К-кажется, нет...        - Покажите точно, где болит.       Вот это сложно, потому что Рону кажется, что болит у него вся голова. Но он честно пытается сосредоточиться и понять, где боль сильнее. Кажется, в висках и затылке...       Целитель осматривает его диагностическим заклинанием и оборачивается к маме. Говорит, что причиной такой сильной боли могут быть плакаты на стенах: даже в полумраке они слишком яркие и двигаются. Мама тут же взмахом палочки снимает их все и скатывает в аккуратные свитки. Рон не знает, как это работает, и плакаты ему немного жалко - лежать в комнате с голыми стенами совсем тоскливо... но с другой стороны, может, тогда получится уснуть. А потом, когда он поправится, мама же повесит их назад... так что он не против, хоть его и не спрашивают.       Он выпивает положенные зелья, прощается с целителем и некоторое время блуждает взглядом по своей комнате, такой странно голой и пустой - он совсем отвык от деревянных стен, с которых никто ему не подмигивает и не машет рукой. Его снова начинает клонить в сон, но паук в груди почему-то не шевелится... уснул он, что ли? А было бы неплохо. Может, он тогда и Рону даст поспать...       И вскоре он на самом деле засыпает.       Из-за своей непонятной бессонницы вместо пяти дней Рон лечится неделю. И если не считать того, что нельзя вставать с постели и голова не совсем прошла, болеть ему даже почти нравится. Мама заходит несколько раз в день, проверяет, пьет ли он зелья; иногда вместо нее заглядывает Перси, что тоже неплохо - он, конечно, зануда, но если в настроении, с ним и поболтать можно. Правда, говорит в основном о школе, а Рону и рассказать в ответ особо нечего, но это не так важно. Рон не привередливый, он и про Снейпа, который ему уже заочно не нравится, готов слушать в сотый раз. Главное - что говорят именно ему.       Еще один безусловный плюс болезни - близнецы не достают. Они даже извиниться попытались: принесли шоколадную лягушку и рассказали немного о том, что случилось.        - Знаешь, ма здорово перепугалась. Ты голову в кровь разбил, пополз вверх...        - И руками вот так шарил по ступенькам, будто что-то искал. Мы еще подумали, ты прикалываешься...        - А потом ты опрокинулся на спину и начал что-то бормотать на латыни...        - ...мы не поняли, но что-то там точно было про смерть...        - ...и только потом ты отключился.       На латыни? Про смерть? Ничего себе, а он и не помнит. Но он вообще плохо помнит, как упал и что потом случилось, а близнецы соврут за милую душу. Он ведь и латыни-то не знает. Извинения Рон принял, а лягушку есть не решился: вдруг в ней намешано что-нибудь такое, что съевший начинает по-гречески чесать.       Но все хорошее когда-то кончается, и целитель, признав его состояние удовлетворительным, отдает последние рекомендации: в ближайшие три дня воздержаться от чтения, особенно мелких букв, к метлам близко не подходить, при внезапном плохом самочувствии - зелья и постельный режим на день. Что до чтения и метел - не очень-то и хотелось... А в остальном - отлично. Лежать уже порядком надоело, тем более что погода замечательная - хоть целый день гуляй. Да и Фред с Джорджем вроде притихли. Их смирение продлится недолго, надо ловить момент.       Рон садится на кровати. Надо привести себя в порядок: скоро ланч, и не может же он выйти к столу неумытым и в пижаме. Наверняка мама уговорит целителя поесть с ними, ведь ни один гость еще не ушел от Уизли голодным! А при гостях нужно блюсти приличия.       Он запрокидывает голову, быстро, с силой проводит ладонями по волосам - прямым, жестким и очень длинным, - приглаживая и собирая их. Одной рукой зажимает волосы у основания...       Рон моргает и трясет головой. Что это было?! Его мама стрижет очень коротко, сколько он себя помнит, и волосы у него совсем не такие. Но сейчас он на самом деле попытался сделать хвост! Вот прямо так, не расчесывая. И это ощущение длинных прядей под руками было таким взаправдашним и таким привычным...       С другой стороны, может, это и нормально для того, кто как следует приложился головой. Если сразу после удара Рон ползал по лестнице и изображал из себя прорицателя, попытку собрать несуществующую гриву в хвост можно считать остаточным симптомом сотрясения. Ему определенно нравится это объяснение, и он успокаивается.       Тем более что до ужина никакие остаточные симптомы его не тревожат.       На ужин сегодня куриный суп с сыром и луком, его любимый. Когда мама ставит перед ним тарелку, Рон невольно задерживает взгляд на ее руке - чистой, с коротко обрезанными ногтями, немного пахнущей лавандовым мылом. Смотрит в тарелку, где в густом бульоне плавают куски мяса... и вдруг вспоминает.       Он сидит в зале заброшенного замка или чего-то вроде... Белый камень стен и пола, высокий потолок с причудливым кованым светильником. Сейчас, правда, в нем не горит ни одной свечки, можно лишь различить его очертания, если долго приглядываться. Прямо на полу разложен костерок, и люди в черных мантиях сидят вокруг, совсем близко друг к другу, постелив на камень звериные шкуры. Одна из женщин - очень маленького роста, с морщинками вокруг глаз и первой сединой в темных волосах... Мариэтта, ее зовут Мариэтта, - разливает густую мясную похлебку. У нее под ногтями земля, от ее рук резко пахнет желчью, кишечным соком и луком. И светлые глаза смотрят вроде благожелательно, но что-то в них есть такое... что-то страшное и мерзкое, что пугает маленького Рона до дрожи, но другому, взрослому, знакомо и лишь не дает расслабиться. Он среди врагов. Мариэтта - враг. И все-таки он улыбается ей благодарно, принимает миску из ее рук и начинает есть. Вылавливает куски сладковато-горького мяса и пьет горячий жирный бульон... руки у него, к слову, ничуть не чище, чем у Мариэтты, и пахнут... ой, Мерлин...       Рон вскакивает, зажимая рот рукой, и, опрокинув стул, мчится в уборную. Его колотит.       Он знает, что плавало в том бульоне. И тот, другой он, который сидел на шкуре в заброшенном замке и ел, улыбаясь Мариэтте, - тоже знал. Да что знал! Помогал готовить... Но не боялся, и ему не было противно. Он принимал это... как должное, что ли?       Нет... или да? Он... как это... понимал и принимал необходимость. Необходимость улыбаться, благодарить и есть, не морщась, на корню вытравив отвращение, которое могло его выдать.       Рону десять лет, и для него это слишком сложно. И слишком страшно.