Рональд М. Уизли

      Когда поезд останавливается, Рон почти спокоен. Почти - потому что невозможно быть совсем спокойным в стайке галдящих беспокойных первокурсников. На него волнами накатывает их искрящееся радужное волнение и странное чувство - как тогда, на Чаринг-Кросс, где-то между "хочется" и "нужно" - его тянет влиться в толпу, стать ее частью, стать хотя бы ненадолго тем, кем он мог бы быть сейчас, если бы не Муциан - обычным мальчишкой-первокурсником, предвкушающим первое собственное чудо. Такое же крутое, как огромный жемчужный Люмос на конце волшебной палочки Хагрида, или даже круче... а кумир Чарли, второй после Кеттлберна (но только потому что сам не преподает), подводит их к лодкам, останавливаясь у самой воды...       Не вспоминать. Не сравнивать. Не сметь.       Хогвартс - это Хогвартс, и озеро всегда было здесь. И Хагридов Люмос - это Люмос, а не "погоди, сейчас подсвечу", и уж тем более не "куда погас, тварь!"       Рон даже почти привыкает. Вот только профессор МакГонагалл, встретившая их на парадной лестнице, кажется такой неожиданно молодой, что он спотыкается и едва не падает носом... он ее совсем другой раньше представлял. Несколько секунд уходит, чтобы сообразить и одернуть себя - это не МакГонагалл помолодела. Это для Рона ее лицо, не изрытое болезнью, не перечеркнутое шрамами, не изжаренное до мяса и, в общем-то, почти без морщин, стало лицом красивой еще не старой женщины - для той части его души, которая ненамного младше самой МакГонагалл; эта часть его и отмечает сейчас царственную осанку, изящные кисти рук, твердый шаг. А должна бы - заткнуться или хоть для порядка побеспокоиться о своем распределении, как все нормальные люди!        - А если человек, например, ни одному факультету не подходит? - тихонько спрашивает Гарри. - Его отправляют домой?        - Такого никогда не было. Если мы здесь, значит, хоть одному факультету мы точно подходим, - и Рон почти уверен, что знает, куда его распределят. Для него, убийцы безоружных, закрыт путь в Гриффиндор. Да и в Хаффлпафф... год назад, возможно, он бы им подошел. Но не после того, как улыбался, представляя себе хруст костей - пусть и костей предательницы. Не сейчас, когда он ни капли не раскаивается в тех своих мыслях. Остается надежда на Рейвенкло, но Рон почти уверен, что ему не светит. Будь он сам Распределяющей шляпой, он бы даже не задумался - темные искусства практиковал? Было. Лгал, притворялся, лицемерил? А то ж! Выполняя приказ, гнушался хоть чем-нибудь? Так сходу даже не вспоминается... и что тут думать? Слизерин!       Родители его убьют, и братья не обрадуются. Джинни расстроится... И целых семь лет придется жить рядом с Малфоем, который почти наверняка туда попадет и на которого смотреть тяжело, как себя ни уговаривай... и который, конечно, не раз ему припомнит разбитый нос.       Распахиваются тяжелые двери Большого зала, впуская первокурсников; Рон выдыхает, выпрямляется, расправляет плечи. Он переживет. Что ему, находившему силы улыбаться Мариэтте, злопамятный мальчишка? Пусть даже с громилами-приятелями. А к лицу Малфоя он рано или поздно себя приучит - лучше, конечно, рано, чем поздно, - и перестанет обращать внимание. И семью он однажды уже терял, а сейчас, по крайней мере, потеряет не навсегда... словом, ничего смертельного. И это "ничего смертельного" ложится на плечи тяжелой стальной кирасой перед боем.        - Уизли, Рональд!       Старенькие кроссовки приглушают его шаги, но Рону слышится лязг кованых сапог о камень - шаг-шаг, шаг-шаг. Невидимая кираса держит спину, не дает ссутулиться, даже когда Шляпа почти касается его головы. Слизерин - так Сли...        - ГРИФФИНДОР!       И впервые за этот вечер Рон совершенно по-детски счастлив.       Бархатный полог не пропускает свет, приглушает звуки. Что-то жжет под горлом, кружится голова, даже мутит немного... и это вечное шуршание возле легких... Рон кладет руку на грудь, и мохнатая лапка, просунувшись между ребер, касается ладони. Издевается, тварь. Ни на минуту ведь не успокаивается уже... вторую ночь? Третью?       В темноте слышны шаги. Несмело, смазанно шлепают по полу босые ноги Невилла Лонгботтома - у него отчего-то вечно тапки не на месте. Бодро и звонко “щелкают” тапки Финнигана. Топает и ругается сквозь зубы Томас, которому попросту лень посреди ночи искать обувь. А вот Гарри ступает тихо - так, что легкий шорох его шагов маячит где-то на самой кромке восприятия.       Они глубоко и мерно дышат, посапывая во сне. И это сопение слишком громкое - его не способен заглушить даже задернутый полог. Или это из-за паука у Рона обострился слух?... Но еще хуже - несколько мгновений мучительной тишины, пролегающей между сбившимся с ритма чужим дыханием и звуком шагов. Тишины, означающей, что кто-то из его соседей там, в темноте, больше не спит, точно так же, как Рон, прислушиваясь… выжидая.       И пускай бессонница уже которую ночь подряд, пускай ворочается, скребется под ребрами неутомимый паук, - ночью все равно легче. Потому что днем шагов, голосов, смеха и шума становится в сотню раз больше. Они громоздятся друг на друга, сливаются в далекий гул по другую сторону обволакивающей мозг паутины... Сил еле-еле хватает на то, чтобы хоть как-то различать лица.       Люди, места, события, даже само время - все перемешивается, превращаясь в хаос. Уроки слипаются в огромный мутный ком. Голос Флитвика раздражает. Он похож на писк комара, но Рон все равно пытается слушать, записывает, не вдумываясь в слова, сосредоточивается на буквах - надо писать по-английски. В итоге половина объяснений проходит мимо, а другая - забывается еще до конца урока. МакГонагалл ходит по классу, впечатывая каблуки в пол, будто заколачивает раскаленные гвозди прямо в мозг. Надо. Писать. По-английски.       Буквы расплываются перед глазами, и уже не вспомнить, что именно он пишет - заклинания? трансфигурацию? Какая, собственно, разница? Главное - писать по-английски, ведь перерисовать эту муть с самого начала без ошибок точно не получится...       Снейп зол и голоден, и Рон может его понять. Боги, как же болит голова…. И почему тут так холодно, как Снейп еще не заболел, он же всегда тут занятия ведет? Профессор что-то говорит - про кипящий котел, про баранов... Да, горячий бараний супчик сейчас был бы кстати. Он о чем-то спрашивает Гарри, кажется, что-то про полынь... При чем тут, интересно, полынь? Она же на севере растет. Разве что сушеную взять... так сушеная - трава травой, только горечь даст, кому она сдалась-то в супе? Лучше чесноку побольше бросить... И кстати, котлы есть, горелки есть, а баран-то где?        - Что? - как Снейп так быстро ходит? Ведь только что за кафедрой стоял. И как он услышал, о чем Рон думает, или Рон это вслух - про барана?..        - Где баран, э-э, сэр? Ну, которого кипеть... варить будем?        - Баран здесь - вы, Уизли, но вас мы варить, к счастью, не будем, - слов почти не разобрать, слишком быстро... - За вашу наглость и очевидную неподготовленность к занятию я снимаю балл с Гриффиндора. Вон из класса! О времени отработки вам сообщат.       Рон выползает из класса; сумка тяжелая, будто в нее камней набили, оттягивает плечо, и факелы светят как-то странно… Слишком ярко - аж глаза режет. Ярко-то ярко, а толку? Все равно же ничего не видно - слишком черны тени. Колышутся, ползут по стенам, жмутся к пламени. Наверное, тоже мерзнут в выстуженных подземельях. Башня далеко, может, до больничного крыла?... А как туда идти?       С башней хотя бы понятно, вверх, вверх и вверх... главное - держаться за перила, не то он навернется на первой же лестнице. Спасибо хоть, что из подземелий выбрался, - уже хорошо, а дальше?..        - Это еще что такое?! А ну вставай! - резкий удар по колену, неприятно... - Нашел где разлечься!        - Сейчас, сейчас, - он шарит за пазухой, пытаясь нащупать на груди тряпицу с монетами, наверняка же штраф стрясут... боги, а монеты-то где, неужели украли?       Стоп. Какой штраф, какие монеты? Он в Хогвартсе! И на него сейчас брызжет слюной местный смотритель Аргус Филч, который терпеть не может студентов... И спит он на полу в каком-то пустом классе, в котором, правда, совершенно не помнит, как оказался.       Рон встает с трудом, держась за парту - все тело затекло, руки и ноги задубели от холода, но голова почти ясная, хоть и тяжелая.        - Иду я уже, иду...        - Смотри мне! - Филч еще разок вразумляет его шваброй по ногам. - Вот я твоему декану расскажу!       "Делать МакГонагалл больше нечего, только сонь наказывать", - мысль эту Рон удерживает при себе, послушно выметаясь из класса. Мантия вся в пыли, по школе в таком виде идти нельзя - засмеют. Замыть ее как-то надо, что ли, да и самому умыться не помешает...       В зеркале отражается бледное до зелени лицо, красные глаза, обведенные черными кругами - хоть сейчас на Хэллоуин к магглам. Но настроение у Рона совсем не карнавальное. В последний раз такая бессонница у него случилась из-за плакатов, и то было легче. Еще бы не легче! Там - картинки, пусть и движущиеся, а тут - живые соседи. Конечно, он знает, что это всего лишь мальчишки, которые даже колдовать пока не умеют - и уж точно не попытаются его прирезать во сне, но...       "Я разучился доверять людям, - рыжий зомби из зеркала согласно шмыгает носом. - В этом все дело. Поэтому я не могу спать".       Зомби снова шмыгает носом и склоняет голову. Он проиграл - той половине, о которой не подозревал до прошлого лета, но которую теперь никаким ластиком не сотрешь. Недоверие Муциана к людям, его вечная настороженность, его сомнения теперь Роновы, и Рону с ними жить. И даже Фреда с Джорджем уже не обвинишь - сам ведь копал все глубже и глубже, близнецы не подбивали. Докопался...       Рон сжимает зубы, глядя на маленького, очень грустного зомби в зеркале, и поудобнее перехватывает воображаемую лопату. Раз так, никто не мешает ему копнуть еще глубже. Ведь Муциан со своей бессонницей как-то справлялся, верно? Он двадцать лет притворялся, выведывал, вынюхивал, постоянно находился среди людей, которым не доверял - и не сошел с ума. Значит, нашел способ спать.       Он просто умел располагать к себе людей, вот оно что. Еще в юности умел, а с годами отточил мастерство - не просто играть нужную роль, но жить ею, каждую секунду, во всем и до конца. "Или ты живешь ролью, или не живешь вовсе", - часто повторял наставник, и Муциан это хорошо запомнил. Он был отребьем среди отребья - таким, что сам себе руки не подал бы. Он был фанатиком среди фанатиков, и лишь те, кому он воздавал молитвы, чувствовали фальшь. Но молчали, не то презирая, не то развлекаясь. Он был трупоедом среди трупоедов, и его бы не раскрыли, если бы не предательница Каранья.       И теперь нужно просто... стать ребенком среди детей. Надо было думать об этом раньше, до Хогвартса, конечно. Но еще не поздно. Рон улыбается в зеркало и немедленно одергивает себя: не так, этакой гримасой только малышню пугать. Думает о солнечном дне после долгой непогоды, о маминых пирожках, о выигрыше "Пушек Педдл" и карточке с Птолемеем. И улыбается по-настоящему.