Рональд М. Уизли

Что мертво, То уже Не убить. (с)

      Нетвердые слепые шаги - до того тихие, что даже не порождают эха в гулком и пустом коридоре.       Бледная леди в черном бархатном платье на миг ловит пустой, без единой мысли взгляд и пожимает плечами, возвращаясь к прерванной беседе с рыцарем с соседнего портрета. Ничего особенного, такова школьная жизнь. В Хогвартсе и в ее время нередко проклинали, порой весьма изобретательно - а колдомедицина могла куда меньше, нежели сейчас. Ах, насколько острее ее поколение сознавало опасность непроверенного колдовства! Не сравнить с нынешними учениками, сплошь горячие головы, - и жертвы такого колдовства нередко выглядели куда хуже этой девицы. У нее, во всяком случае, не изуродовано лицо. А с остальным нынешний колдомедик определенно справится. Если, конечно, пострадавшей достанет ума обратиться в Больничное крыло. Увы, невозможно помочь тому, кто сам не понимает, что нуждается в помощи. Что же до этой девицы - леди даже не уверена, что та хотя бы осознает себя на этом свете. В остекленевших глазах, застывшем лице, в медленных, словно через силу, шагах - лишь бездумное упорство инфернала, идущего куда велено.       Шаг. Еще шаг. Еще.       По выжженной до бледного золота траве.       Хочется пить, и еще - уйти как можно дальше... Ноги еле держат. Поврежденная пластина сапога краем впивается в сустав. Больно. Устала... Но если лечь - больше она не поднимется. Глаза жжет, будто в них залили расплавленного золота - от едкого пота, от яркого солнца, сияющего на пленке слез. Она идет, спотыкаясь, не видя дороги, зная лишь, что оставляет проклятые руины позади - а на самом деле уносит с собой. Вытирает глаза, размазывая кровь и грязь по векам. От этого только хуже.       Около полудня она добредает до ручья. Глотает воду жадно, вместе с песком, хрустящим на зубах, промывает разъеденные глаза, обтирает мокрой ладонью лицо. И моет, моет, моет руки - вода уносит буро-красные полосы.       Потом ей захочется напиться до рвоты, до невыносимого похмелья. Потом, когда доберется до постоялого двора и проспится. Потом - когда разрешит себе вспомнить тех, к кому успела привыкнуть и привязаться - мертвых. Их пустые глаза, их еще не остывшие руки, так и не разжавшие оружие. Их неровную поступь - к ней, на стук живого сердца, на тепло крови, на сияние волшебного щита. Их головы, с глухим стуком падающие на камень, их отрубленные кисти, что трепыхались под сапогами, все пытаясь ухватить за ноги.       Но сейчас она снова и снова зачерпывает воду, смывая с лица и рук их кровь.       Ее находят в женской уборной на третьем этаже. Бледная, растрепанная, она сидит на залитом водой полу, уставившись в одну точку. Подол и рукава мантии вымокли насквозь, левая нога неловко подвернута. Мокрые пряди прилипли к лицу и шее, посиневшие губы чуть дрожат. Сколько она так просидела?       На вопросы она молчит, глядя куда-то сквозь подруг. Не плачет. Похоже, что и не плакала - глаза сухие и совсем не красные. Только смотрит... Она никогда прежде так не смотрела - пусто, тяжело, бесконечно устало. Будто в ней жизнь выгорела.       Лучше бы плакала.       Даже не дергается, когда они осторожно ощупывают поврежденную ногу, когда накладывают заклинания - диагностическое, обезболивающее, фиксирующее, точно по учебнику. Будто вовсе ничего не чувствует. Ей помогают подняться, привести себя в порядок - она не сопротивляется. Пытается даже колдовать, но палочка в онемевших, бледных до синевы, пальцах еле держится.        - Как ты? Можешь идти? Надо рассказать...        - Нет, - хрипло и глухо звучит ее голос. - Пожалуйста... не надо никому рассказывать.        - Но...        - Пожалуйста. Все нормально. Мне просто стало нехорошо, я хотела умыться, но не помогло. Ногу подвернула по дороге. Правда... я в порядке, — она смотрит на себя в зеркало, еще раз приглаживает высохшие волосы; руки у нее дрожат. А ведь согревающее должно было уже подействовать.        - Может, все-таки стоит зайти в Больничное крыло? Мы тебя проводим...        - Нет, - качает головой, стиснув зубы, чтобы не стучали. - Мне просто... просто надо поспать. Извинитесь за меня перед Флитвиком, хорошо?       Они уверены, что все совсем не "просто". И это "не говорите никому"... но выспрашивать сейчас, пожалуй, не стоит.       Может, как-нибудь потом она сама расскажет.