Рональд М. Уизли

В такие дни я был с собой в разлуке И никого помочь мне не просил. (с)

      Раньше Рон никогда не задумывался о жизни. Она просто была - в Норе, вокруг Норы и в нем самом. Как воздух. Он даже представить не мог, что будет, если вдруг она исчезнет.       Но тогда он просто не видел... не помнил исчерна-красного неба без звезд. Обгорелых деревьев, перекрученных и уродливых, как скелеты. Горячего мертвого воздуха.       Теперь помнит.       И старается ухватить все, что может - звездный свет, колючий холод снега за воротом, первые талые проплешины на земле и хлюпанье воды в ботинках. Жирную сырую землю под пальцами, еще холодную. Сладость именинного пирога на языке, одиннадцать разноцветных огоньков. Белые звездочки первоцветов в волосах Джинни. Взбухшую талой водой речку, скрипучее старое дерево над водой. Сухой треск такой вроде бы толстой ветки, молочный запах мокрой шерсти, наспех сложенный на берегу костер, в котором больше дыма, чем огня...       Он слишком поздно понимает, что сделал что-то не так. Понимает, когда Джинни находит его на берегу у костра, по ее удивленному взгляду:        - Ты что, сам его развел?       Конечно, Джинни его не сдаст. Но когда им хотелось развести костер, они или просили кого-то из взрослых - и тогда загорался, рассыпая радужные искры, волшебный огонь, - или дергали Билла и Чарли, которым уже можно было брать спички. Рон не знает, что ответить: ведь у него не было спичек, только камни и отсыревшие палки, и он вообще не думал, что его застукают. Просто... это было первое, что в голову пришло: шлепнулся в воду - нужно обсушиться и согреться. Развести костер.        - Ну... ага. В книжке прочитал, как это делается, захотел попробовать. Магглы так делали, когда спичек не было, - Рон отводит взгляд, дует на ладони - немного стесал кожу; все-таки и камни были не совсем подходящие, и руки не больно-то тренированные. - Хочешь, покажу?       Джинни, собравшаяся было обидеться - брат не позвал ее поучаствовать в настоящей серьезной шалости! Ну и что, что она была занята... - тут же забывает свою досаду и садится рядом. Рон нарочно неудобно держит камни, долго возится... Джинни ни к чему знать, что высечь искру для своего костерка он смог с пятого раза, что знал, какие камни ему нужны. Он не мог этого знать, ведь в жизни кремня в руках не держал... в этой жизни.       Рон Уизли не умеет зажигать огонь, высекая искру камнем о камень, и раздувать костер. Не знает, как строить шалаш, свежевать и разделывать дичь, мастерить рыболовную снасть... он иногда забывает, что не знает. Воспоминания смешиваются, все чаще в тетрадках мелькают неанглийские слова и буквы, приходится внимательно следить за тем, что выводит перо, и не витать в облаках - за Роном водится такой грешок, нужно отучаться, не то в Хогвартсе он свихнется переписывать многофутовые свитки. Наверное, когда-то - может, даже очень скоро - он не сможет сказать сходу, где заканчивается Рон и начинается Муциан. Он не уверен, что это так уж плохо... хотя, конечно, некоторых вещей он предпочел бы не помнить вовсе.       Например, звука, с которым стрела пробивает гортань.       Он понимает, почему сделал это. Муциан Аллиас, которого знала Мариэтта и остальные, был полным психом, в грош не ставил чужую жизнь и не ладил с законом и Гильдией магов. Убить людей, слишком близко подобравшихся к убежищу Ордена Червя, у него бы рука не дрогнула... и Муциан Аллиас, боевой маг Гильдии, понимал, что не имеет права на милосердие, что внезапная мягкость может слишком дорого обойтись. Слишком многое уже сделано. И если он позволит себя раскрыть - другой возможности внедриться в ряды Червей у Гильдии не будет... о том, что скоро, возможно, и Гильдии не будет, он запретил себе думать. Это было легче, чем не думать о Корроле и Кватче.       У него был приказ - оставаться с группой любой ценой. Даже ценой убийства мирных людей, которые только тем и провинились, что пытались спасти свою жизнь. Которых вроде как сам же и должен был защищать... кого-то добытые им сведения и впрямь защищали. Но порой Муциан сомневался, а стоит ли оно того... Тогда - сомневался. Старался не думать о том, что его родных точно так же могут пристрелить - не за дело и не из злобы, а по службе поганой. Которую нести порой - с души воротит, а бросить нельзя.       Как, интересно, он справлялся? Рон не помнит. А между тем так темно, тяжело и мутно ему от одних воспоминаний, что хоть на стенку лезь. И горько вдвойне - приказ этот, никем никогда не отмененный, так и не был исполнен. Убитые им люди погибли зря. Горечь пробивается сквозь остатки детской гордости за прежнего себя - нечем тут гордиться, - сквозь взрослое тихое понимание - он сделал все, что мог, честно и до конца. И даже если бы мог предвидеть будущее, вряд ли что-то изменил бы... Впрочем, нет. Он бы с удовольствием свернул Каранье ее красивую длинную шею. Он знает, как хрустят, ломаясь, позвонки, и это приятное знание - когда представляешь хруст костей ядовитой гадины.       Никто не учил его ненавидеть так яростно, так безоглядно; так жалеть, что не убил. А та его часть, которая зовется Муцианом, ненавидит и сожалеет даже сейчас. И Рон, которому мама всегда говорила, что желать другим людям зла нельзя, даже в шутку... с Муцианом полностью согласен. Ведь из любого правила есть исключения, это даже в школе проходят, и у него именно такой - особенный - случай.       Он поднимает глаза на выглянувшее солнце и невольно зажмуривается. Бледно-золотое сияние через кожу окрашивается в ярко-красный с темнотой по краю... что-то похожее произошло за эти месяцы с его мечтой о карьере аврора. Теперь форменная алая мантия видится ему не новенькой, с иголочки, а заляпанной грязью и кровью, прожженной зельями и изрезанной заклятьями. Некрасиво, зато правда.       Хочет ли он все еще стать аврором?.. Он не знает.       Ему кажется, что мама с папой давно все поняли. Или не все, но очень много...       Раньше папа никогда не брал их с Джинни на работу, а тут вдруг - трижды за четыре месяца. И каждый раз у него в кабинете оказывается что-то интересное - то шашки, играющие сами собой, то поющий и танцующий чайник, то кошелек, решивший, что он лягушка. И каждый раз папа почти не занят... правда, накануне задерживается до глубокой ночи. И мама ничего не говорит, когда Рон сидит с папой в гараже - хотя на близнецов за то же самое ворчала... Они даже в музей ходили еще раз, все вместе. Не к римлянам, конечно, но маме и Джинни все равно понравилось.       Рон понимает, что это все - для него. Чтобы не шел после уроков шататься по округе до поздней ночи, чтобы целыми днями не молчал. А он честно старается вести себя как раньше, но не выходит. Чтобы все было как раньше, надо перестать видеть во сне лагерь под красным небом. Людей, вооруженных как и чем попало, обессиленных, испуганных. Прямого приказа убить их не было... но он это сделал. И он никогда никому об этом не расскажет. Но ему необходимо выговориться, иначе он просто сойдет с ума.       И однажды утром, встав затемно и приперев дверь стулом на всякий случай, он садится писать.       "Тем, кого я убил, - выводит он. Нездешним языком по памяти, ведь те люди не знали английского. - Я не знаю, как вас зовут и где вы сейчас, но надеюсь, что вам там хорошо. Я очень перед вами виноват и очень жалею о том, что сделал, - на бумагу падают, размывая чернила, крупные слезы. - Если вы можете прочесть мое письмо, я прошу - простите меня, если можете. Я знаю, это глупо и так мало, но больше я ничего не могу сделать. Я бы очень хотел, но я слишком далеко. Простите меня, пожалуйста. Рональд Муциан Уизли".       Пятница - учебный день, но ему плевать. Джинни прикроет - как он ее прикрывает, когда она идет гулять с подругами. К тому же, он не собирается прогуливать весь день. Просто у него очень важное дело. Клочок бумаги, исписанный неровными, кое-где размытыми буквами, прожигает карман. Это письмо не из тех, которые можно отправить завтра или через неделю.       Вот и речка, сухое дерево с обломанной веткой, остатки его прошлого костра. Дождей в последнее время не было, легко высекается искра, легко занимаются сухие ветки. И легко загорается бумага.       Наверное, он все-таки не пойдет в школу. Наверное, дома ему попадет - за прогул, за то, что снова играл с огнем... Рон смотрит на пламя и вверх - на струйку дыма - в небо. Наверное, этого мало. Наверное, надо еще подумать - хочет ли он быть аврором.       Единственное, в чем он уверен - сейчас он сделал все правильно.