Рональд М. Уизли

      Если бы его наказали - это было бы справедливо. Он прогулял школу, разводил огонь без присмотра взрослых, хотя прекрасно знает, что этого делать нельзя. Но мама - его мама, так громко отчитывавшая его за меньшие прегрешения - отчего-то молчит. Хотя от Рона несет костром, и он весь в грязи и пепле - так не измажешься, пройдя от дома до школы и обратно.       Все гораздо хуже - мама расстроена. Расстроена до того, что даже посуду моет руками, чего почти никогда не делает... Рон молча берет полотенце и принимается вытирать тарелки. Он понимает, что этого мало, но лучше, чем ничего.       Мама заговаривает первой:        - Ничего не хочешь мне сказать?        - Прости меня...        - А кроме?       Год назад Рон сказал бы, что ему очень жаль и что он больше так не будет. Но с тех пор он постарел на собственную смерть, на реку пролитой крови, на целый едва не погибший мир.        - Я не хотел тебя огорчать.        - Дело не во мне, Рон, - сейчас она спросит, что с ним, Мордред побери, происходит... хотя мама обычно в таких случаях поминает чертей... или скажет, что скоро придет папа, он тоже хотел бы с Роном поговорить, и очень серьезно... но она говорит совсем другое: - Знаешь, я еще помню войну. Мы с твоим отцом не авроры, конечно, но в нескольких стычках пришлось побывать и нам... даже мне, хотя я почти не отлучалась из дома, вы были маленькие. У отца столкновений было несколько, дважды он был серьезно ранен, во второй раз я его еле выходила... он не любит это вспоминать, поэтому не спрашивай его ни о чем, хорошо? Впрочем, что это я... ты же и сам все прекрасно понимаешь. Если даже не лучше нас, - по щекам ее текут слезы. Она не обвиняет, не повышает голоса, но Рону на долю мгновения становится обжигающе стыдно - как два года назад, когда он стащил метлу Чарли и чудом не врезался в дельтаплан. "Почему ты полетел один, никому ничего не сказав? Ты же мог погибнуть!"        - Мам, я...        - Ты так изменился за этот год - неужели ты думаешь, что мы с твоим отцом слепые? Что не пытались выяснить, что с тобой творится? - она говорит и говорит, глядя на него в упор, а у Рона темнеет в глазах. Нет, он давно понял, что родители знают, но как много?.. - Мы не спрашивали, что ты помнишь, потому что это твое и только твое дело - говорить или нет, и выбирать, кому и что рассказать - тоже тебе. Но не нужно щадить нас, Рон. Если ты молчишь не потому что не хочешь говорить, а потому что боишься нас расстроить или что-то еще - не надо. Когда почувствуешь, что готов выговориться - мы тем более будем готовы выслушать. Договорились?        - Д-договорились, - выходит тихо, нетвердо. Мама обнимает его; ее платье пахнет шерстью, свежим хлебом и лавандой. Рон всхлипывает, уткнувшись в ее плечо.       Он не уверен, что когда-то будет готов... но все-таки хорошо, что она это сказала.       Рон знает, что на той войне погибли многие, что мама потеряла братьев, но никогда не думал, что его родителям тоже случилось повоевать. В семье об этом как-то не говорили, да и сама война была чем-то страшным, но очень далеким... Он и не интересовался никогда, что они пережили. Когда был совсем маленьким - потому что не думалось о плохом в уютной старой Норе, где просто не могло произойти ничего хуже приколов близнецов. Потом - потому что мама и папа, такие привычные, добрые и уютные, не вязались у него в голове с героическими сражениями, а никаких иных сражений тогда для него и быть не могло. А потом он упал с лестницы.       Теперь он, пожалуй, не будет спрашивать - теперь он понимает, что есть вещи, о которых так запросто не поговоришь. Если родители захотят - расскажут сами как-нибудь... и Рон чувствует себя ближе к ним, чем когда-либо. У них троих есть о чем молчать и есть право на молчание. И если мама с папой смогли отпустить войну, или хотя бы загнать ее глубоко внутрь, то и у него должно получиться.       Рон все больше времени проводит с Джинни - учит ее всему, что знает сам. Как без магии, одним ножиком, веревкой да тем, что под ногами валяется, раздобыть себе еду и крышу над головой.        - Как ты думаешь, магглов этому учат? - спрашивает однажды Джинни.        - Не знаю. А тебе зачем?        - Да низачем*... просто это же чертовски круто. Я хотела девчонкам из школы показать, но прикинь, если каждый уважающий себя маггл умеет все это?        - Не думаю. Зачем? У них ведь давно спички есть, палатки и нормальные удочки, - "и ножи складные", добавляет Рон про себя. У него именно такой ножик - складной, с четырьмя лезвиями, отверткой и даже штопором для бутылок, папин подарок. Гораздо удобнее того тесака, которым он обходился в той жизни...       Знания, не раз спасавшие жизнь Муциану, не особенно нужны Рону - они успели морально устареть еще до рождения его дедушек. Но Джинни нравится уметь то, чего никто больше не умеет, а будет ли нужда эти умения применять - дело десятое. И, глядя на нее - нос в земле, коса растрепалась, но глаза сияют, будто в ней зажгли Люмос Солем, - Рон легко признает, что польза от его прошлого все-таки есть.       Подходит к концу Середина Года, сменяясь Высоким солнцем*, и Рон прощается с маггловской школой. Без сожалений - друзей у него так и не появилось, а впереди Хогвартс и наконец-то настоящее волшебство! Когда-то Рон даже немного завидовал магглорожденным: они узнают о Хогвартсе всего за месяц и сразу же идут в Косой! А месяц облизываться на свою собственную волшебную палочку - совсем не то же самое, что годами смотреть, как колдуют старшие, и ждать, ждать письма из Хогвартса и той самой, своей собственной... или не совсем своей.       Чарли в честь окончания школы дарят новую палочку - он едет работать в драконий заповедник, а у драконологов есть поверье, что для работы в заповеднике драконьи палочки лучше всего подходят. То ли драконы думают, что перед ними "свой", пусть и маленький, то ли наоборот - что существо шести-семи футов росту носит с собой боевой трофей, и предпочитают лишний раз не связываться. Может быть, конечно, это просто суеверие, но искушать судьбу Чарли не хочет.       Значит, Рон может взять его старую палочку в Хогвартс - она еще неплохо работает, хоть и выглядит не ахти. Потертая, поцарапанная, в пятнах, которые даже полировкой не скрыть... А можно посмотреть и по-другому: бывалая палочка, даже в чем-то героическая. Брат доверял этой палочке свою жизнь, а ведь в Хогвартсе всякое случается! Особенно на Уходе. Не зря доверял - ни разу не подвела, умничка.       Но эта умничка, совсем как верный пес, не желает давать лапу новому хозяину, хотя и не пытается укусить. По волосу единорога, наполовину вылезшему из кончика, сползает одна-единственная бледная искорка, чтобы тут же растаять. И дерево под рукой - безразличное, самую малость теплое собственным теплом. Тем, которое остается с деревом даже после смерти, даже когда оно становится доской, табуретом или палочкой.       Ему нужна другая. И первого августа Рон выходит из лавки Олливандера с самой лучшей палочкой на свете - пихта, перо феникса, девять с половиной дюймов.

***

      Вокзал пахнет сажей, углем, железом и машинным маслом. Почти как кузница. Или, может, как современная кузница, в которой вместо людей работают машины - их же маслом смазывают... да, пожалуй, так.       Сквозь стеклянную крышу платформы заливает ленивым осенним солнцем. В такие дни, как сегодня, Рону особенно легко запереть мертвое красное небо в самой глубокой кладовке памяти и делать вид, что его никогда не было.        - Так какой, говорите, у нас номер платформы? - мама спрашивает вроде бы спокойно, даже в шутку, но смотрит в упор на Фреда с Джорджем. Смотрит так, что и флоббер-червю стало бы ясно - шалость не удалась. Близнецы понимают, но упорно стреляют глазами на Джинни и Рона - мол, скажите вы, трудно, что ли? А Рон не был бы против, если бы на этот раз братцам удалось-таки прорваться на платформу девять с половиной да и махнуть, положим, на Драконьем экспрессе до Британского заповедника - за два месяца каникул они так упорно пытались над ним подшутить, что ему почти надоело... но...        - Девять и три четверти, мам, - Джинни не выдерживает первой. - Может, пойдем уже?        - Время еще есть, дорогая. И мне все еще хочется услышать, знают ли твои братья, куда они едут. Итак?        - Ну мам...        - Покажите билеты, - велит мама, поправляя палочку в рукаве. В мертвой зоне, возле колонны-прохода, колдовать можно. - Ну да, конечно, - раз, и свежие чернильные линии слетают с пергамента, будто их никогда не было. - Вот теперь в самом деле девять и три четверти. Перси, иди первым... а вы двое - сразу за ним!       Братья один за другим проходят сквозь барьер, и Рон начинает разбег, когда прямо за его спиной раздается:        - Простите, вы не могли бы мне помочь? - но обернуться ему уже некогда.