Рональд М. Уизли

Настало время собирать

Так метко брошенные камни. (с)

      "Том Марволо Реддл, Слизерин, 1940" — выбито на памятной табличке лучшего ученика. Рон долго стоит у витрины и пытается представить себе этого парня. Что вообще такое "лучший ученик"? Он идет вдоль витрин, разглядывая имена — Минерва МакГонагалл, Бартемиус Крауч-младший, Уильям Уизли и другие, другие... что-то должно объединять их всех. Не только ум и талант, а, может, честолюбие, воля к победе или что-то в этом роде — но в какой форме?       Рон возвращается к витрине с табличками сороковых, прикрывает глаза. "Пойдем от противного — о ком я знаю?"       МакГонагалл — вот у кого воли в обеих жизнях было через край, правда, честолюбия лишь до определенного уровня. Насколько понял Рон, она всегда предпочитала стоять за креслом сюзерена, но чтобы сюзерен оценил ее и приблизил — да, определенно нужно было выделяться... "Волдеморту в любом случае не подходит, не его стиль".       Крауч, Крауч... что-то знакомое. Вроде он какая-то шишка из Министерства? А, нет, судя по году выпуска, скорее сын или племянник. Хотел доказать всем, чего он стоит, выйти из тени отцовского имени? И, похоже, отчасти получилось. "Интересно, что с этим парнем сейчас? А Волдеморт... Гарри говорил, что его отец был магглом, а родня матери — очень слабые волшебники, пусть и ведущие свой род от Слизерина... Если предположить, что Волдеморту хотелось перещеголять великого прапрапра, с натяжкой подойдет".       Билл. Здесь все просто: Билл мечтал о хорошей работе, но поначалу не знал, что выбрать, и решил, что зарекомендует себя в чем сможет, а потом будет действовать по обстоятельствам... Ну и кроме того, ему было очень интересно, получится ли. "Может подойти: узнать предел своих способностей и все такое... Хорошо, кого еще я знаю?"       Среди его знакомых не так много лучших учеников, но есть два человека с твердым намерением получить заветную награду — Перси и Гермиона. Перси грезит карьерой в Министерстве, а отличная учеба и должность старосты для него — повод себя зарекомендовать на первых порах. "Хотя... судя по тому, как сейчас ужесточают правила для служащих, даже самый идеальный аттестат может не сработать, — Рон вспоминает последнее письмо папы и невольно морщится. Но тут же мысленно дает себе подзатыльник: не отвлекаться! — Учеба как ступенька к поставленной цели — тоже подходит".       И еще Гермиона, которая... которой... Рон вспоминает разговор в поезде: "Мало просто все знать, просто быть своей — надо еще и стать лучшей во всем"; "в волшебном мире есть люди, которым важно не кто ты сам или как ты колдуешь, а то, в какой семье ты родился". Да, вот это в самое яблочко! Хотя если попробовать собрать все мотивы воедино...       Вернувшись в башню, Рон достает "дневник Волдеморта", где за последние дни прибавилось лишь несколько мертвых фраз.       "Меня зовут Том Реддл. Я сирота, воспитывался в приюте и ничего не знал о волшебном мире, пока ко мне не пришел профессор Дамблдор. Однако я знал, что у меня есть необычные силы, и учился ими пользоваться.       Мне удалось узнать кое-что о моем происхождении: моя мать была волшебницей, но оказалась слишком слаба и поэтому умерла. Мои родные по матери — угасший род, ведущий начало от самого Слизерина; вероятно, они страшно этим гордятся, поскольку больше нечем. Мой отец — маггл", — перечитывает Рон и добавляет: — "Я не хочу быть их потомком. Я хочу, чтобы люди, глядя на меня, видели не полукровку — последыша вырожденцев, ублюдка от интрижки с магглом — а величайшего из живущих магов. Я хочу точно знать, насколько я силен, и приумножить свои знания, насколько это возможно. Я хочу сравниться со Слизерином, моим дальним и единственным достойным предком, и превзойти его.       И если я хочу этого достичь, мне нужно прожить как можно дольше — и как можно надежнее защититься от неприятных случайностей, способных оборвать жизнь раньше времени".       Это все еще не идеально... но, по крайней мере, с таким наброском уже можно работать.       Думать, как Том Реддл, Рон тренируется постоянно — не только когда берет в руки "дневник", но и на уроках, и когда делает домашнее задание, и даже за завтраком. И понимает, что получается, когда вполуха слушает, как Гермиона читает новости — она просматривает каждый номер "Пророка" просто на всякий случай. Некрологов больше не появляется, зато все чаще в статьях мелькают критические замечания в адрес Дамблдора. Невинные указания на почтенный возраст, которые легко не заметить, за эти недели успели смениться откровенным сомнением, не слишком ли много он на себя берет, влезая в работу Визенгамота и пересматривая старые дела? Гермиона злится, Гарри, успевший все обсудить со взрослыми и Роном, закатывает глаза. Рон ловит себя на том, что Гермиона его раздражает. Как смеет она так уверенно рассуждать о вещах, в которых ничего не смыслит? Еще недавно магический мир для нее не существовал, а теперь...        — Рон? — Гермиона слегка встряхивает его за плечо.        — А? Что?        — Ты на меня смотришь так, будто я слопала живого флоббер-червя... то есть секунду назад смотрел.        — Не волнуйся, я Тома тренировал. Вроде получается, — Рон на самом деле собой доволен.       Гермиона смотрит с беспокойством:        — Аккуратнее с этими тренировками, — она не произносит вслух, но Рон, кажется, понимает, что она имеет в виду: "не забудь, кто ты есть на самом деле".       В этом-то и смысл, думает Рон, сидя над Обрывом вечером того же дня. Он — профессиональный Никто, вторую жизнь подряд примеряющий на себя чужие личины и стирающий себя самого... Но Гермионе он этого не скажет — она и так на нервах из-за дурацкой газетенки.       Переписанный в очередной раз Обрыв ложится на стол МакГонагалл в начале февраля, и еще через пару недель заклинание готово к использованию. После уроков, заперев для верности дверь чем-то очень заковыристым, она кладет на кафедру медальон и диадему:        — Пробуйте, мистер Поттер. Для начала попробуйте наложить заклинание на один из хоркруксов, и я посмотрю, что получится. Если не получится ничего... по крайней мере мы будем знать, что на этом пути точно все перепробовали.       Движение для Обрыва она выбрала самое простое: круговой взмах, который проходят на первых уроках заклинаний, подходящий почти для всего. Формула вот вышла длинновата, но тут ничего не поделаешь... Рон не знает точно, как именно для магических формул подбирают обозначение словами, и не хочет забивать себе голову; если МакГонагалл говорит, что короче нельзя, значит, так и есть.       Гарри чуть сдвигает медальон в сторону, взвешивает на руке палочку, будто готовится творить первое в жизни заклинание. Набирает воздуха в грудь.        — Нон вивем нон мортем! — и на последнем слоге направляет палочку точно в центр медальона.       Неяркая белая вспышка срывается с кончика палочки, вспыхивает чуть ярче, касаясь хоркрукса, и будто впитывается в него... как и раньше. Или не совсем?       Выглядит в точности как в прошлые разы, но МакГонагалл, зря-в-корень, меняется в лице. Да что меняется — когда обычное зрение возвращается к ней, давая посмотреть на Рона, а не куда-то сквозь него, в ее светло-зеленых глазах стоят самые настоящие слезы.        — Что-то получилось?        — Да, хотя я не могу пока понять, что, — она тут же берет себя в руки. — Я понаблюдаю за ним пару дней, но он уже выглядит иначе...        — Дайте взглянуть.       Рон сам не знает, откуда у него этот тон — может, на него влияет Том Реддл, которого он создавал по крупице, а теперь должен по капле из себя вытравить, если не хочет еще пару месяцев смотреть на друзей свысока. А может, Реддл тут ни при чем — просто есть он и его бывшая соратница, труд уже второй его жизни и его право. На дворе середина февраля, она обещала. Он должен посмотреть.       МакГонагалл не спорит — лишь призывает из аптечки Укрепляющий настой и эликсир "Остроглаз":        — Выпейте и подойдите к кафедре.       Что?.. А, да, радиус действия... Рон глотает зелья одним махом, даже не успев почувствовать вкус, и подходит. Кончиком палочки касается переносицы:        — Зрю корень.       Он и забыл, как это больно... или в той жизни так больно не было? Ощущение такое, будто в каждый глаз одновременно втыкают не меньше сотни иголок, и глазные яблоки от этого лопаются. И не разлепить веки — страшно, да еще слезы текут ручьем... Но Рон все-таки открывает глаза — и в те несколько секунд, пока действует заклинание, видит все.       И... да, хоркруксы в самом деле разные.

      Тем же вечером, проморгавшись, он пытается зарисовать то, что успел увидеть. Получается не очень — художник из Рона всегда был так себе — но общий смысл ясен...        — Ты вот это увидел? — Гермиона и Гарри смотрят в его рисунок, недоуменно переглядываются и снова смотрят.        — Ну да, а что?        — Не обижайся, но это что-то очень странное.       ...или не очень ясен. Ладно Гермиона — она видит только "светится — не светится" и вряд ли когда-то разглядит больше — но Гарри-то смотрел боггарта вместе с Роном! Если даже ему непонятно, что нарисовано... Рон жалеет, что вернул "Размышления" — там рисунки прекрасные, еще и с подписями — но делать нечего, придется самому объяснять. Он переворачивает страницу, рисует на чистом развороте овал:        — Давайте я с самого начала поясню, что ли... Вот такой серый овал — примерно то, что видит Гермиона, когда смотрит на обычную душу. Есть такие, как Таннер — они видят матовый светло-голубой кристалл, — внутри овала он рисует шестигранник. — Если взгляну я, кристалл для меня будет полупрозрачный, а внутри я увижу что-то вроде дерева, — он нарочно рисует ветви и корни с завитушками. — А если оболочку снять...       Чуть правее обычного он рисует "дерево" вырожденца. На нем завитушек уже нет — оно все угловатое и будто переломанное.        — Это уже ближе к твоему боггарту, — замечает Гарри.        — А какого он цвета?        — Предполагается, что это он и есть, ну, не боггарт, а вырожденец. Обычно цветов сразу несколько: синий, зеленый, фиолетовый и все переливаются, но это я вам точно не нарисую. Так вот, а хоркрукс...       По сравнению с обычным вырожденцем хоркрукс меньше, но что заметнее и важнее — все его "побеги" смотрят примерно в одну сторону; не дерево, вырванное с корнем, а как бы отломанная ветвь. И на конце каждой "веточки" Рон рисует небольшие кружочки — он вспомнил, как что-то похожее видел в прошлой жизни на душах, заключенных в филактерии... Только у тех едва заметной красноватой "ягодой" оканчивалась каждая ветвь и каждый корешок, а у хоркрукса основание остается неровно отломанным. Должно быть, отсюда и исходит извращенная внутренняя связь, не дающая душе покинуть мир живых.       Рядом Рон рисует последний хоркрукс — со скукоженным основанием, истонченными ветвями, весь какой-то скрюченный, похожий на поджавшего лапки паука.        — Последний — то, во что сегодня ты превратил кусок души в медальоне. Есть вероятность, что теперь это просто кусок эфира, никак не связанный с остальной сетью... если так, мы все-таки на верном пути.       Гарри долго разглядывает рисунки и молчит. Молчат и Рон с Гермионой, хотя ей наверняка хочется что-то спросить — потому что по лицу Гарри видно, что сейчас ему совсем не до вопросов. Наконец он поднимает глаза:        — Что будет с человеком, на которого я это применю?        — Скорее всего, что-то вроде поцелуя дементора, — честно отвечает Рон, и Гарри передергивает плечами и кривится, явно поняв, о чем речь. Должно быть, Сириус рассказал. — Если тебя это успокоит — ты собираешься накладывать Обрыв на одержимого, который уже укокошил двоих человек...        — Но он это делал не по своей воле!       Самое страшное, что очень вероятно. В "Размышлениях" Рон видел обсуждение двух противоречащих друг другу гипотез возникновения одержимости: одна гласила, что вырожденцу по сути все равно, чью душу захватывать, и обычно он впивается в того, кто оказался ближе всех; другая утверждала, что для истинной одержимости необходимо добровольное согласие...       "Обе эти гипотезы верны лишь отчасти. Наиболее привлекательны для вырожденца души, подверженные сильным страстям и стремлениям; при этом не имеет значения, насколько благородны или вредны намерения человека. Страстное желание спасти близкого, жажда знаний или подавленная зависть и злоба для вырожденца одинаково привлекательны, и стать одержимым может как негодяй, так и человек, не имеющий изначально злых намерений, — должно быть, Вангарил и та несчастная ведьма из учебника, Агнес, потому и пострадали, что слишком хотели спасти близких. А Квиррелл... может, увлекся какими-то исследованиями и потому стал приманкой? — Что до согласия жертвы — оно не является обязательным, однако ускоряет разрушение души носителя, и таким образом паразит тратит меньше сил". Но рассказывать Гарри, что можно подхватить вырожденца, если просто слишком сильно беспокоиться за больную бабушку, точно не стоит, и Рон лишь пожимает плечами:        — Тогда тем более. Если человек сам по себе неплохой, и он понимает, что происходит, но уже не может остановиться — представляешь, как он сейчас мучается? Может, он и сам согласился бы забыть последние месяцы... Думай, что самое страшное с ним уже случилось, а ты — ну, просто облегчаешь его страдания и защищаешь других.       Довод, конечно, так себе, Рон сам понимает, и у Гарри прямо на лице написано: "я с тобой не спорю, потому что ты знаешь, о чем говоришь, а не потому, что я согласен".        — Не верю, что говорю это, но Рон прав, — подает голос Гермиона. — После применения Обрыва одержимого, скорее всего, уничтожат — ну, должны, по крайней мере... может, даже лучше, что в этот момент он уже не будет бояться? Не попытается напасть, никого не покалечит...        — Все равно. Вдруг я в последний момент не смогу? Я же никогда в жизни не проклинал человека...        — Ну здравствуйте — а на Чарах кто мне Пискокусательным учебник обработал? — Рон демонстративно потирает руку. Вообще, конечно, вещи несравнимые, да и книга та больше верещала, чем кусалась... но Гарри надо срочно выводить из этой неуверенности, а он не знает, что именно может сработать.       Гарри закатывает глаза:        — Не делай вид, что не понимаешь. На Чарах Флитвик рядом, и есть больничное крыло, и ничего, что могло бы отнять разум, а здесь... Я буду знать, что это не отменить, и...        — Тебе надо тренироваться.        — На ком? У нас только три хоркрукса — даже два, если меня не считать — и ни одного одержимого под рукой!       Гермиона в задумчивости трет нос:        — Я подумаю, что можно сделать, дайте мне пару дней. И кстати, Гарри — ты еще должен мне свой конспект по Прорицаниям.       Рон невольно улыбается — есть в этом мире что-то неизменное! Даже посреди обсуждения одержимых и проклятий Гермиона не забывает об учебе. И это здорово.       Однако уже позже, когда перед сном Рон прокручивает этот разговор в голове, его разум цепляется за одну мысль, которую прежде не было времени толком обдумать: Гарри прав. Он будет тренировать заклинание против одержимых, но одержимых-то у них и нет. Где-то в Министерстве прячется вырожденец, но кого он выбрал? Как отыскать этого человека среди пары сотен служащих, еще и так, чтобы он ничего не понял раньше времени?       На следующий день после уроков он уже привычно идет к МакГонагалл.        — Помните, вы пытались выяснить, кто из министерских был в Мунго в день смерти Квиррелла?       МакГонагалл хмурится:        — Помню, и даже выяснила. Не говорила вам сразу, потому что не до конца понимала, что нам с этой информацией делать...        — Хотите сказать, никого не оказалось?        — Как раз наоборот: в тот день, помимо пациентов и родственников, в Мунго заглянули несколько чиновников из близкого окружения министра. Якобы проверить документацию в честь конца месяца — сделаем вид, что верим, — она усмехается половиной рта. — Вместе с ними вышло тридцать пять или тридцать шесть человек из разных отделов, от мелких клерков до старших невыразимцев.       Рону очень хочется побиться обо что-нибудь головой. Тридцать шесть человек, из разных отделов, включая важных шишек и невыразимцев, к которым еще поди пробейся! И к каждому надо подойти на расстояние вытянутой руки!       Он шумно втягивает воздух, медленно выдыхает.        — Если собрать воедино — у нас около полугода до новых смертей зрящих, — и в воздухе повисает несказанное "но никто не обещает, что за это время не случится ничего другого, еще хуже". — Тридцать шесть возможных одержимых, которых надо аккуратненько проверить. И только одна попытка протащить в Министерство Гарри — что-то мне подсказывает, что после истории с Сириусом ему там рады не будут...       Он вспоминает обыски в доме на Гриммо, газеты, которые все сильнее злят Гермиону, странные проверки в Министерстве... Дамблдором там крайне недовольны, а вместе с ним недовольны и Гарри. Вон в сегодняшнем "Пророке" чуть ли не прямо говорилось, что о Мальчике-Который-Выжил известно лишь со слов Дамблдора — кто знает, что произошло на самом деле? Может, сам Гарри Поттер — лишь пешка в какой-то странной игре директора?       Вдруг МакГонагалл резко подается вперед:        — А вот именно после истории с Сириусом, мистер Уизли, нам не придется протаскивать Гарри в Министерство. Мы сделаем так, что его туда пригласят.