Рональд М. Уизли

      Нора встречает их накрытым столом, запахом имбиря и корицы, шелестом оберточной бумаги и зачарованным на разные цвета огнем в камине — и во всем этом нет места для серьезных разговоров. По крайней мере, в первые дни, когда важнее семейный праздничный ужин, обмен подарками и снег... много-много снега, из которого так здорово лепить снежные замки, снежки и снеговиков. И прятаться за спинами своих же снеговиков во время битвы снежками оказывается очень удобно, хотя сами снеговики вряд ли согласны. Особенно снеговик Фреда, который чуть не рассыпался под шквалом зарядов, а получив в лоб особенно мощным снежком, начал заваливаться назад — и непременно бы упал, если бы в ту самую минуту Рон за ним не прятался. А так — чуть покосился, но оперся на Рона и остался стоять, побитый, с шишкой на лбу, но наверняка страшно гордый своей стойкостью.       На третий день погода портится, а Перси вспоминает про свои учебники и подготовку к экзаменам — он должен сдать все предметы на Превосходно! Папино "я бы на твоем месте нервы поберег — у нас в этом году сумасшествие какое-то с новыми формами и декретами, даже клерков теперь как невыразимцев проверяют" Перси, разумеется, пропускает мимо ушей и величественно уплывает к себе сразу после завтрака. Папа уходит в гараж, близнецы, конечно же, за ним, а Джинни и Рон помогают маме убрать со стола...       И, пожалуй, это идеально, чтобы подготовиться к серьезному разговору. А когда они втроем рассаживаются на диване в гостиной — мама с вязаньем, Джинни с книгой, а Рон просто так, укутавшись в яркий вязаный плед — самое время хоть что-то сказать.        — Мам? Ты говорила, я могу рассказать о своей прошлой жизни...        — Да, — мама откладывает спицы в сторону, обновив зачарование, чтобы дальше вязали сами. Джинни поднимает взгляд от книги.        — В общем, все началось три года назад, когда я упал с лестницы. Была другая лестница, в руинах города Неньонд Твилл... не спрашивайте, не знаю, как оно переводится. Но, в общем, я вспомнил, как погиб там, в Неньонд Твилле, на той самой лестнице. А потом начал понемногу вспоминать, как жил. Как работал аврором под прикрытием и внедрялся в общины некромантов по приказу Травена... Того, из сказки про Короля червей.       Джинни недоуменно хмурит брови, явно не узнавая, и Рон вдруг вспоминает: при ней и Гарри он называл командира по имени, чтобы звучало совсем по-древнеримски.        — Мой командир, глава Гильдии магов. Полностью его звали Ганнибал Травен.        — То есть ты не выдумал ту сказку?        — Выдумал только конец — на самом деле я до него просто не дожил, а в остальном все правда.        — А кем ты был... там? — тихо спрашивает мама.        — Старшим сыном фермера. По-нашему магглорожденным волшебником, но там таких слов не знали. Просто в четырнадцать у меня открылся магический дар...        — А что так поздно?        — Джинни! — шикает мама.       Рон только пожимает плечами:        — Для того мира считалось рано. Ну и вот, отправили меня учиться сперва в моем городе, потом написали рекомендацию в столице, а там и работу предложили — престижную и под хорошее жалованье, кто ж откажется? А там закрутилось... Не будь у меня магии, я бы унаследовал ферму, женился, завел детей — словом, вел простую честную жизнь... и вам сейчас это все не рассказывал. Потому что у тех, кто живет просто и честно, память не просыпается.       Гул рассказывал: от тех, кто рождается с искореженной душой, тянет холодом, тяжестью, удушьем или жаром. В "Размышлениях" тоже что-то было на эту тему: мол, пробуждение остаточной памяти — прямое следствие повреждений души в прошлом, и чем ярче и подробнее картины, тем серьезнее были повреждения. Рон полагает, что это справедливо: помнишь совершенные мерзости — можешь их искупить и исправить, а зачем хорошему человеку оглядываться на прошлое? Только в книге было еще кое-что: "точно не установлен предел, отделяющий поврежденную душу, помнящую прежнюю жизнь и способную к перерождению, от души, которая разрушена настолько, что неспособна даже паразитировать. Существует гипотеза, что решающим в данном случае является наличие или отсутствие оболочки, формирующей внешние связи. На оболочку приходится около трети эфирной ткани души; можно предположить, что эта треть — и только она — и есть предел разрушения. Иначе говоря, даже полностью разрушенная душа внутри неповрежденной оболочки рано или поздно восстановится, тогда как лишенный оболочки и половины внутренних связей вырожденец обречен и может лишь отсрочить свой конец".        — А как тебя там звали?        — Муциан, — и, сам не зная почему, Рон добавляет: — А моих родителей — Арктурус и Валерия.        — Валерия, — эхом откликается мама и задумчиво касается правого запястья. — Так вот почему...        — Что почему?       Мама улыбается почти как девчонка, готовая поведать свою самую страшную тайну. Не ерунду вроде перерождения, а по-настоящему страшную — например, как она лазила в буфет тетушки Мюриэль за вареньем, а никто не заметил:        — Я пыталась гадать на тебя тем летом. Гул рассказал, что ты вспоминаешь прежнюю жизнь, и я подумала: может, твои прошлые родители еще живы и ждут тебя? Я попробовала найти их, но ничего не получалось, а потом... перед новым раскладом мне на руку упал пучок валерианы. Как будто его отрезали от связки и бросили — не сильно, но с намерением, мол, не лезь куда не просят. И я прекратила, только не могла понять, почему именно валериана, а не шалфей, например... — она замолкает ненадолго. — Как ты думаешь, она здесь, присматривает за тобой?       Версия красивая, но души редко путешествуют между мирами, даже души сильных и отчаявшихся магов. А Валерия Аллиас была обычной женщиной без капли дара, но что еще важнее — верной последовательницей Девяти, любящей женой и матерью. Она не смогла бы разорвать связи с Нирном, если б захотела... но она не захотела бы оставить своих богов, детей и внуков ради погибшего сына, даже если бы могла. Просто потому что их — живых, нуждающихся в ней — больше. И Рон честно качает головой:        — Вряд ли. Наверное, это твое гадание так сработало.       В следующие несколько дней он еще не раз беседует с родителями — то по отдельности, то с обоими сразу. Обычно глубоким вечером, когда все расходятся спать. Рон рассказывает о том, как и зачем придумал Обрыв связей, как завещал его всей Гильдии вместе с правом использования и улучшения — только подстраховавшись немного с помощью вето... "Какого именно вето?" — "Обширного, конечно, точнее, двух сцепленных обширных — других мы там накладывать просто не умели. Ну и вот..." — приятно все-таки говорить по-настоящему, не думая о каждом слове! Тем более что папа, артефактор не из последних, теорию волшебства знает куда лучше, чем Рон сейчас; можно и технические детали обсудить. "Надо было еще третье поставить, с запретом на дальнейшее использование полученных знаний, — замечает папа. — Не подумал?" — "Так а смысл? Некроманты, может, и мерзавцы, но не идиоты: целую душу можно себе в слуги захапать или артефакт ею подпитать, а с разорванной какой спрос? Обрыв же в фарш размалывает все — ни личности, ни энергии, ни пользы от распада". — "Извини, вопрос дилетанта. Продолжай".       Он рассказывает о МакГонагалл — без старого имени, конечно, — о Волдеморте, расколовшем свою душу на множество частей, и о плане Дамблдора. "Вообще, конечно, Волдеморт сам дурак. Рано или поздно его душа сама рассыплется, никакой паразитизм не поможет... но пока она сыплется, могут пострадать десятки людей". — "И что вы думаете делать?" — "Уже не думаем, а делаем — у нас два варианта. Либо искать и давить хоркруксы, но это долго и вряд ли получится, хотя Дамблдор на всякий случай их разыскивает, либо найти Волдеморта и долбануть Обрывом по нему самому. Вырожденца Обрыв просто на ниточки разорвет — ни извращенных, ни прямых внутренних связей не останется. Ну... теоретически. Пока понятно?" — "Примерно. А теперь давай-ка расшифруй ваши термины..."       Пока Рон объясняет, мама молчит. Она вообще во время этих бесед почти не разговаривает, только под конец вдруг спрашивает:        — Сколько тебе лет?        — Вот именно мне, Рону Муциану? — уточняет Рон, и мама кивает. А хороший вопрос... Он как-то не думал об этом, не до того было. Но ему точно не сорок пять, не чувствует он себя на те годы, и... все-таки не тринадцать. — Даже не знаю. Пусть будет двадцать девять.        — Выходит, ты у меня самый старший? Даже старше Билла... А по виду не скажешь.        — Работа такая — казаться не тем, кто я есть, — Рон улыбается, откидываясь на спинку дивана. — Мастерство не пропьешь...        — А вот пить до официальных семнадцати не вздумай! — мама хмурится и грозит пальцем.       Видно, что не всерьез. Но это и хорошо — у Рона остается всего несколько дней, чтобы по-настоящему отдохнуть и подготовиться к школе, и свой отдых он не хотел бы начинать со сдерживаемых слез и молчания, громкого от незаданных вопросов. А что до спиртного... Муциану было девятнадцать, когда он оказался в столице — без строгих правил, без родителей, с огромным на взгляд деревенского парня жалованьем; были и женщины, и кабаки, и ставки на арене, и молоко с лунным сахаром, хотя о последнем Рон умолчал. Переболел же, взялся за ум — а теперь и болеть не потянет, все известно и потому неинтересно.       Кому нужны "взрослые развлечения", когда есть Нора, размякший липкий снег во дворе и горячий чай после прогулки? Имбирные пряники к чаю, горячие, только из духовки, и традиционный рождественский свитер Уизли — как всегда, темно-бордовый и чуть больше, чем нужно, чтобы Рон мог носить его подольше. В Норе столько тепла — настоящего, не похожего на болезненный жар после лунного сахара или неверное тепло дешевого вина — что въевшийся в кости и душу холод, к которому Рон так привык, уходит глубоко-глубоко в убежище из изломанных и грубо сросшихся хрустальных ветвей. Это непривычно, но почти приятно. Жаль, недолго — только до вокзала Кингс-Кросс.       Гарри и Гермиона писали, что Сириус подбросит их до школы летучим порохом — когда еще выпадет такая возможность! И Рон не ищет их в толпе. Спокойно прощается с родителями, выслушивает последние наставления: "береги себя... хотя бы постарайся, ладно? И обязательно пиши, о чем сможешь". Писать Рон обещает и вместе с Джинни идет искать купе — нужно занять место побыстрее, чтобы успеть махнуть из окна родителям.       А когда поезд трогается, Джинни вдруг пихает Рона локтем:        — Глянь, мамин свитер...       За каникулы мама связала себе новый свитер, нежно-розовый, с огромной буквой "М" на груди. Непривычно — она всегда предпочитала яркие краски — но ей идет... и только сейчас, когда мама стоит вся в луче света и довольно далеко, Рон вдруг замечает, что вдоль кромки темно-красной "М" серебряной нитью вышита "В". Не перекрывает, а вроде как сливается, и если не знать, не поймешь, две там буквы или одна украшенная... но Рон почему-то не сомневается, что две.

      На каникулы профессор Бербидж задала им написать эссе "Маггл на один день": "Придумайте, как бы вы провели целый день в маггловском Лондоне. У вас в кармане десять фунтов, вы приехали утренним поездом на вокзал Кингс-Кросс и должны уехать вечерним; напишите, как вы оденетесь, что возьмете с собой и зачем, что купите на месте. Помните, что подросток, гуляющий по городу в одиночестве, может привлечь внимание, а вам нужно этого избежать — сочините себе легенду, смешайтесь с толпой и заготовьте ответы для прохожих и полицейских, если вами все-таки заинтересуются". Замечательное задание, Рон даже не думал особо — просто переписал по памяти про посещение Британского музея, ну еще про обед и карту добавил... и каково же было его удивление, когда выяснилось, что только четверо из всей группы справились с заданием выше, чем на "У"!        — В целом очень неплохо — все справились, кто-то лучше, кто-то хуже. "Удовлетворительно" я ставила тем, кто допустил незначительные ошибки — неправильно оделся, перепутал дорожные знаки и так далее, — объясняет профессор. Она раздает эссе без магии, проходя между рядами парт. — Эти ошибки легко исправить, внимательно прочитав конспекты, но раз вы их допускаете, значит, на моих уроках вы были невнимательны. "Выше ожидаемого" получили те, кто не ошибался в мелочах — их ошибки касаются самой сути задания, и сейчас мы разберем, что было не так.       Она останавливается возле парня с Хаффлпаффа, который на первом уроке пытался потрогать стену.        — Мистер Макмиллан. Мне понравилась ваша работа, я поставила "Выше ожидаемого". Как вы думаете, почему не "Превосходно"?       Макмиллан ненадолго задумывается.        — Я купил справочник для автомобилистов, там хорошо расписаны знаки... но у меня не может быть прав и машины, и я привлек внимание?        — Верно, но не полностью. Вы взяли с собой к тому же карту Лондона, телефонный справочник, путеводитель... И своей чрезмерной настороженностью выдали свое незнание. В реальном Лондоне вас, скорее всего, примут за потерявшегося сына туристов и начнут активно искать ваших родителей или группу.       Кажется, Макмиллан скорее озадачен, чем расстроен:        — А если я правда забуду знаки или маршрут? Мне спокойнее, когда есть куда подсмотреть...        — Знаки выучить: помните, вы смотрите на них с детства. Маршрут я разрешаю записывать и пользоваться этой шпаргалкой, но с условием: правильную бумагу и ручку вы приносите с собой. Это всех касается, и потренируйтесь обращаться с ручкой заранее, — профессор Бербидж двигается дальше, останавливаясь возле парты тощей слизеринки с по-мальчишески короткой стрижкой. — Мисс Дэвис, вы перехитрили сами себя: начали с легенды "приехала на экскурсию, потерялась, хочу попасть в метро", потом уже других магглов уверяли, что идете к маме на работу, чтобы сделать ей сюрприз... Кстати, ваша мама правда работает в зоопарке?       Дэвис энергично мотает головой, улыбаясь во весь рот — у нее крупные кривые зубы, но улыбка неожиданно приятная:        — Нет, профессор. В общем, я поняла: если бы магглы попались дотошные, или если бы те и эти оказались рядом в толпе...        — Вот именно. В целом ваш подход мне нравится, но будьте последовательны и не позорьте наш факультет — хитрить надо с умом, — подмигивает профессор и, явно наслаждаясь произведенным эффектом — а Дэвис смотрит на нее, как на воскресшего Мерлина — подходит к Лайзе Турпин. — Кстати насчет ума... Мисс Турпин, есть идеи, почему не "Превосходно"?       Лайза смотрит в свое эссе, отмеченное буквой "В", затем на профессора:        — Я, эм... слишком много болтаю?        — Чудовищно много, мисс Турпин, и так сыплете фактами, желая показать, насколько хорошо ориентируетесь в маггловском мире, что я на месте описанных вами девчонок улетела бы от вас без метлы. Вы молодец, проделали огромную работу с литературой, но именно этим вы себя и выдаете: очень заметно, что для вас все это — отвлеченные данные из книг, а не часть жизни. В общем-то, вы все трое совершили в разных вариациях одну и ту же ошибку: вы слишком стараетесь, и это бросается в глаза. Но вам повезло: на вашем курсе, оказывается, учится гений мимикрии, — и профессор Бербидж передает Рону его работу с отметкой "Превосходно". — Если бы не могла проверить — решила бы, что за вас, мистер Уизли, работу писал маггл.       Так и есть, ну, почти — в тот момент, водя ручкой по бумаге, Рон действительно стал магглом и даже не заметил этого. Просто вспомнил тот день, свои ощущения от человеческой реки и квадратно-светлого музея, а потом как-то сам собой родился Рон-маггл, который любил историю, комиксы, футбол и обычные шахматы. Профессор поздравляет его и говорит, что ждет блестящих результатов на экзамене, Рон только кивает: до экзаменов еще дожить надо.       А у него есть проблема, перед которой мелкие радости вроде случайно полученной оценки меркнут — Обрыв связей не работает. Вообще.       В первую учебную неделю Гарри по несколько раз накладывает заклинание на каждый из трех хоркруксов — ничего. По крайней мере, так утверждает МакГонагалл, а Рону еще больше месяца нельзя смотреть самому — "ваши глаза слишком драгоценны, чтобы рисковать ими ради нескольких секунд! Я могу согласиться на середину февраля, но не раньше!" — и нет причин не верить.       МакГонагалл пытается что-то исправить — это почти полторы недели работы и... ничего.        — Возвращаемся к плану "А"? — безнадежно уточняет Гарри. — Ищем неизвестно что, не зная, сколько его и где?        — Мы все ищем неизвестно что неизвестно где, мистер Поттер, — вяло огрызается МакГонагалл, — но соглашусь, расследование профессора Дамблдора пока идет более успешно.        — Не сказал бы. Мы много чего нашли, но это... пока мы знаем про жизнь Волдеморта, когда он не был в Хогвартсе, а не про то, где он мог прятать хоркруксы и что под них приспособил. Ах да, мы выяснили, что он питал особую страсть к реликвиям Основателей, — Гарри кивает на медальон и диадему, — но как минимум одна из них нам недоступна: либо она в защищенном замке без хозяев, либо в закрытом хранилище Гринготтса... Кто-то очень дорого ценит свою жизнь.       Рон вскидывает голову от тетради — вот оно!       Муциан и Карахил не ценили жизнь — они готовы были стереть себя из ткани родного мира, лишь бы не предать свои убеждения, и Обрыв связей создавали и улучшали под себя. В самой ткани заклинания прописана невозможность наложить его на другого, и любой вариант улучшения требует от заклинателя не только силы и знаний, но четкого понимания, что и зачем он делает. Накладывать Обрыв в его нынешнем варианте на душу, так отчаянно цепляющуюся за существование, и надеяться, что сработает... наивно, мягко говоря.       Он пытается изложить свою идею — выходит путано, он сбивается от волнения, но ни Гарри, ни МакГонагалл его не поправляют.        — То есть понимаете, чтобы оно заработало, надо написать его от лица Волдеморта — зачем оно ему, чего он так боялся, что решился на крайние меры — ну и... ошибиться за него, чтобы Обрыв действовал именно так, как хотим мы.       Спустя несколько очень-очень долгих секунд МакГонагалл кивает:        — Идея оригинальная, а выбора у нас нет, так что... попытайтесь, Уизли.       Вот и пригодился его опыт в перевоплощении... Только Рон пока не очень хорошо понимает, в кого именно должен превратиться. Что он знает о Волдеморте? Ну помимо очевидного — паразит-вырожденец, сильный, но неграмотный мистик, маньяк, ненавидящий магглов... хотя стоп. Он знает его настоящее имя.       Поздно вечером, зачаровав балдахин Пискокусательным заклинанием от любопытных, Рон устраивается на кровати с чистой тетрадкой. "Заведите себе дневники. Начните с самого простого — как вас зовут, где вы живете, что ели на завтрак... Это простые вещи, общие для волшебников и магглов, и они помогут вам настроиться, — вспоминает он одну из последних лекций профессора Бербидж. — Я не буду проверять эти дневники, но советую их завести — переводите свою ежедневную рутину на маггловский язык, записывайте то, что считаете важным, и постепенно вы создадите себе личность, которая позволит вам не врать, рискуя запутаться в собственной легенде". Для себя Рон этот дневник так и не завел — не до того было — а теперь вот стоит начать.       Он ставит на обложке маленькую букву "В" — скорее для себя, чтобы не перепутать, — и выводит на первой странице: "Меня зовут Том Реддл".