Свет уснул, и пробудилась тьма

Жители Нойфельда, не слишком большой, но далеко не бедствующей деревушки, что стояла почти на побережье замерзшего океана, к юго-западу от Города-платформы Соколова, готовились к наступающей зиме со смешанными чувствами. Поселение это, почти полностью расположенное на мобильных гусеничных платформах, отличалось тем, что никогда не задерживалось надолго на одном месте, постоянно перемещаясь вдоль побережья, не давая топливу застыть в баках, тракам примерзнуть к земле, а ледяным хищникам – толком понять, что в одном конкретном месте наблюдается большое скопление тепла, которое практически всегда означает и присутствие там вкусной, мягкой пищи, так щедро делящейся с вечно голодными порождениями Стужи своими горячими кровью и плотью. Нет, тысячу раз был прав первый староста этой деревни, бывший снежный корсар, когда руками своей бывшей команды разобрал на запчасти с десяток небольших, уже отправленных на свалку краулеров и выстроил из них мобильные платформы, на которых впоследствии уже возводились дома, как из подручных материалов, так и из остатков бронелистов и обшивки и так шедших в утиль транспортников. Постепенно подобрался народ, начали обживаться, кто-то, следуя примеру первого старосты, сам строил свой дом-платформу, кто-то просто переделывал ледоходы в более жилой вид – так и вышло, что странствовало по побережью замерзшего океана, стараясь не слишком уходить как вглубь континента, так и вдаль от него поселение, радушно принимавшее всевозможных беженцев из Городов, сколь бы туманным не было их прошлое. Кто человек хороший – тот, что бы про него ни говорили раньше, приживется, обзаведется хозяйством, может, даже женится и детей заведет, а кто плохой – все равно надолго не задержится, не сможет как все жить, по-простому, но в меру тяжело, зарабатывая на жизнь не разбойным промыслом, не обманом, а собственным честным трудом. В таких деревнях особо не забалуешь, порука круговая, все друг друга знают – лихой человек долго не удержится, вмиг на мороз отправится. Зимой не до церемоний с татями, выжить бы – и ладно. Вот и Вилберт, человек не слишком молодой, но еще крепкий, промышляющий сбором травки-ледянки да охотой на пушного зверя, дезертир из гарнизона Форта Кастус, от которого староста Нойфельда всегда старался свою деревню держать подальше, легко прибился к этому почти кочевому селению. Дом он себе просить не стал – переделал свой старенький, неизвестно откуда взявшийся, возможно – списанный из того самого Форта ледоход, обшив внутри голый металл стен и пола деревом, обработанной костью и выделанными шкурами, смастерив своими руками не слишком мудреную, но добротную мебель, починив систему обогрева, вновь пустив талое топливо бежать по тонким трубам, согревая его новое жилище. Человеком он был все-таки военным, а потому с дисциплиной был знаком, и проблем с новыми «командирами», выборным советом, управлявшим кочевой деревней, у него не возникло. А как обжился на новом месте чуть – так и в поисковой отряд вступил, на местном, почти казенном транспорте за всякими полезностями на снежные пустоши выезжая, ведь, как знает любой достаточно поживший на свете человек, эти бескрайние просторы только кажутся совершенно бесплодными, а на самом деле способны породить немало вещей, которые знающий поисковик может откопать, обработать и использовать на благо своего селения. Взять хотя бы ту же травку-ледянку – чего из нее только не делают: и приправу к еде, не дающую заболеть страшной цингой, и компрессы, с которыми и рана не нагноится, и заражение крови не получишь, и даже в плитки, которые охотники жуют, чтобы ненадолго отбить человеческий дух, не спугнуть и не спровоцировать им зверя, ее добавляют. Шло время, Вилберт женился, продолжал вместе с поисковыми группами выезжать на промысел – в общем, жил простой, но от этого не менее хорошей жизнью честного человека. Пара хороших ружей, захваченных им давным-давно из Форта, одно из которых даже был лазерным – страшная редкость! – передававшимся в их роду, начиная с пра-прадеда, это оружие нашедшим где-то в замерзших руинах во время армейской экспедиции, служила хорошую службу, на голову превосходя арбалеты, которыми пользовались деревенские охотники, верная стальная сабля позволяла отбиться от подобравшихся близко хищников – в общем, неплохо жил Вилберт. Жаль, только, жена, родив ему дочку, вскоре умерла – не было тогда в Нойфельде толковых лекарей, только слабенький шаман, который и предсказывал-то с трудом, а уж с врачебным искусством знаком был только понаслышке. Был раньше врач, еще в Лар Фъеллет учившийся, да сгинул – вышел ночью из дома зачем-то. Утром только тело промерзшее насквозь нашли, несмотря на всю одежду… спалили его, вместе с одеждой – хорошо, если просто замерз, а если на призрака нарвался, который из него жизнь и тепло выпил? Такой ходоком обратится – проблем не оберешься… В общем, дочку, свою, названную Ивонной, Вилберт растил с любовью, пусть и не слишком умело. Шли годы, и он, так и не женившийся по-новой, возможно, воспитывал ее чуть более по-мальчишески, чем стоило, уча и саблей сражаться, и из ружья стрелять… так удивительно ли, что достигнув совершеннолетия, полных шестнадцати лет, она потребовала права вступить в небольшое деревенское ополчение? Ну да отец и спорить особо не стал – успел уже понять, что дочурка у него выросла хоть и упрямой, но сообразительной, и, не понимая всех опасностей службы, ружье бы в руки брать не стала. Да и какие там опасности, в конце концов, были? Изредка хищников, слишком близко к деревне подходящих, отстреливать, да о приближении стай призраков сигналы подавать, ничего больше, а поблажки для всей семьи неплохие, тем более, что отцу приходилось зарабатывать на жизнь не только себе, но и дочурке. А так – не будет бездельницей считаться, да и служащим в деревне уважение… Так и вышло, что, раз уж не было у него сына, передал Вилберт дочери старое ружье, да научил из него стрелять, после чего, благословя, позволил вступить в ополчение.