Мы закат

      Когда взошло солнце, Дориан оделся в черные одеяния и прокрался в сарай. Он пропустил стоявший у его двери вездесущий поднос с завтраком, желая побыстрее выбраться из дома. Решение оказалось полнейшей глупостью, когда по прошествии почти двух часов его живот предательски заурчал от голода. Тем не менее, маг не мог допустить случайной встречи с Калленом и снова терпеть его жалость. Он просто был не в настроении оправдываться, и хотел побыть один. Так что, оседлав коня, Павус бросил быстрое прощание Энтони, который в ответ лишь тупо сморгнул, словно мужчина обратился к нему на тевене, а не простом наречье, и ускакал на главную дорогу.       Естественно, все планы покиснуть, рассматривая животрепещущие широты сельской местности, испортила решившая сесть ему на хвост Берди. Мабари — чрезвычайно выносливая порода, а эта сука — совсем еще щенок, но полна врожденной упрямости. Она то и дело наматывала круги вокруг старого Барли, который хоть и проявил хорошую попытку скакать галопом, вскоре предпочел легкую поступь да сочную траву, срывая ее при ходьбе тут и там.       — Иди домой, — обратился Дориан к псине, кивком указав в сторону фермы. Берди только улыбнулась, показывая длиннющий розовый язык. Вот же упрямая, в отличие от своего хозяина.       И они отправились дальше.       После своего эмоционального срыва за ужином, лишь только его голова коснулась подушки, маг уснул крепким сном без сновидений. Он проснулся ночью, и, шлепая босыми пятками, вышел в коридор. От беспокойства на душе заснуть больше не получалось. Хотелось пойти к Каллену, уткнуться ему в шею, лежа на этой большущей кровати в окружении собак. Стало бы тепло, уютно, а в нос бы ударил запах собачьей шерсти, мужского тела и почти выветрившегося лавандового мыла. Дориан задумался, нравится ли Каллену обниматься, он спит на боку или на животе. Храпит ли…       Однако Павус вернулся в свою постель. Берди оставила его еще во время полуночных скитаний, и мужчина провалялся неспокойным сном, пока предрассветные солнечные лучи не залили комнату светом.       День выдался теплым — будто лето, готовясь уходить, решило с лихвой одарить их своим присутствием. Ему нравилось солнце, нравилось то, как оно согревало ткань мантии и кожу под ней, будто бы все его существование — бесформенный поток света. Но подумал, что животным с их меховыми шубами сейчас хуже всего. Когда он видел их, звери то и дело прятались в кружевной тени листьев деревьев.       Покидая дом, маг видел, что в яблоневом саду собралось много рабочих, среди которых, как он думал, был и Каллен. Несмотря на возраст, он не жаловался на зрение, разве что правый глаз стал видеть чуть хуже левого, и расположенные вдали объекты чуть рябили. С одной стороны грызла совесть за то что покинул ферму вместо того чтобы помочь со сбором урожая… Но с другой — сумел подслушать диалог двух юнцов, говорящих, что сбор яблок — это своего рода искусство. Нельзя просто так взять и привлекать старых прислужников, если не хочешь получить гниющие плоды, лишь только их сорвав. У сборщиков должны быть осторожные руки. Мужчине нравилось полагать, что он подходит под их критерии, поскольку для манипулирования Тенью нужны проворные пальцы… Вот только убеждение людей в том, что магия и яблоки похожи куда сильнее, чем кажутся на первый взгляд, не входило в компетенцию подозрительного северного магистра.       Дориан знал, что сходство есть во всем. В природе, в потустороннем — не существовало такой большой разницы. Не две стороны одной медали, увы. Лучшим примером, скорее всего, станет буханка хлеба, каждый ингредиент которой является особенным, и смешиваясь, вместе они образуют единое целое.       Внезапно залаяла Берди, да так громко, что Дориан едва не свалился с седла. Барли фыркнул, слегка промчался рысью, но в целом свое спокойствие сохранил.       — Умница. — Дориан похлопал его по мускулистой шее.       Собака выскочила из кустов, побежав за несчастным нагом, однако глупый розовый зверек перехитрил ее, скрывшись в норе. Берди слегка заскулила и принялась рыть, выгребая своими мощными лапищами приличные порции земли и расширяя яму. Магу пришлось свистнуть, чтобы остановить буйство животного.       — Наги все равно не вкусные. — Он вспомнил о похлебке и двух жутких лапищах, торчавших из миски.       Берди только облизнулась и рванула вперед.       Было легко поддаться ритму езды, сидя на таком спокойном скакуне. Дориан какое-то время их побаивался: все знали кого-то, кто знал кого-то, кто упал с лошади и получил травмы, после которых долго восстанавливались, а то и совсем выбивались из колеи. Матушка только подлила масла в огонь, потому что знала такого человека лично, и когда наследник подрос достаточно, чтобы сидеть в седле, настал черед его частным урокам. Мать тщательно проследила, чтобы ребенок тренировался на жеребцах, спокойствие которых могло посоперничать даже с удавами. Будучи юношей, Дориан приобрел недостающий в детстве атлетизм, и перешел на более проворных скакунов, хоть делать это приходилось тайком от родителей.       Во времена Инквизиции он часто был тем самым человеком, выбиравшим коня, который имел репутацию кусаки или мальца с горячей кровью только недавно приструненного к седлу. Потребовалась тонна спокойствия и определенного терпения, чтобы заставить их сотрудничать, но мужчина наслаждался вызовом. Плюс ко всему, это выглядело ужасно лихим — сидеть на лошади-подростке, что он научился делать в пятнадцать лет… К огромному ужасу своей матери — Дориан случайно раскрыл талант тем же летом на семейной прогулке, выпендриваясь на красивом четырехногом друге кузена.       Спокойный Барли больше походил на лошадей его детства: послушный, привыкший быть объезженным разными людьми, и самое главное — способный игнорировать ошибки всадника. В этом отношении он был прощающим старым джентльменом, хорошей лошадью для неопытного человека. Немного скучная лошадь для Дориана, но в последнее время он бы предпочел предсказуемость в том, кем себя окружал — как в людях, так и в животных. Но озорные побегушки Берди, можно отметить, пробуждали в нем долю радостного волнения.       Прошло уже несколько лет с тех пор, как он научился разбираться в дикой природе, и со временем стал находить утешение в хорошей погоде и пении птиц. Знаки безопасного путешествия, не иначе. Привязаться к настоящему было легко, когда ты двигался под навесом осенних листьев и бегающих пятнистых солнечных пятен, поскольку момент двигался вместе с тобой, не оставаясь на месте. В медитативном чувстве обретения опоры и было счастье.       Ему нужно двигаться дальше, в буквальном смысле. Та беседа прошлым вечером оставила на нем рваные раны, нагноившиеся ныне. Знание о том, что думает о Быке Каллен… Успокаивало и разочаровывало. И попытка прийти к рациональной мысли в этом спутавшемся клубке эмоций завершилась неудачей.       Все, что он знал, это то, что Бык — влюбленный или нет, с промытыми мозгами или нет, — был мертв. Мужчина пытался убить их перед своей кончиной. В момент его предательства Дориан оказался ближе всех к нему, и ради своего рассудка, он попытался уверовать, что именно поэтому был едва ли не вспорот надвое.       Также он знал, что у Каллена бархатный голос и нежные руки. С ним приятно… быть. А еще от него приятно пахло. И он хотел прикасаться, правда, с неохотой переживал касания к себе.       И это знание тоже оказалось сложным, хоть и грело ему душу изнутри.       Около полудня на перекрестке дорог они наткнулись на разложенную ярмарку. Северо-западный маршрут вел к Имперскому тракту, если следовать по нему в течение дня и казалось, был хорошо проторенной дорожкой, если соседняя таверна и гостиница был каким-то признаком этого. Продавцы предлагали товары из складных деревянных ларьков или с навесов своих тележек: мед, яйца, очень большие овощи странной формы, какие-то семена, домашние пикантные разносолы и буханки красивого темного хлеба. Одна тележка была переполнена базиликом и розмарином, и Дориан простоял там несколько минут, наслаждаясь ароматом. Он купил два пучка трав вместе с «букетом» пурпурной моркови, — уши Барли насторожились в предвкушении, — а также два мясных пирожка: один для себя, другой для Берди.       Стоя вместе, они выглядели тем еще чудаковатым трио. Мужчина в черной робе, ведущий престарелого гнедого скакуна, а за ним шлепает лапами щенок мабари. Дети облепили молодую сучку, внезапно оказавшуюся в центре внимания, как ящерица на солнце.       — Как ее зовут? — спрашивали они, и он представлял собаку, каждый раз вызывая хор умилительных вздохов.       По правде говоря, люди говорили с ним дружелюбно и по-свойски, куда бы Дориан ни пошел, и он наконец понял причину. Собака. Любой человек с мабари считался заслуживающим доверия в глазах среднего ферелденца, независимо от состояния его одежки или необычной прически. Помогало и то, что Берди никогда не переставала вилять хвостом — она всегда лизала ладони любому доброжелательному незнакомцу, который добровольно чесал ее за ушком.       Странно, но именно это и характеризует Дориана как человека, достойного доверия. Если бы он знал трюк мабари еще до своего первого путешествия на юг, то возможно нашел бы себе такого питомца, чтобы смягчить всеобщее мнение.       К полудню солнце достигло пика, степенно уплывая на запад. Они сделали долгий перерыв, чтобы отдохнуть у ручья и перекусить. Барли, не заинтересованный в мясной начинке, принялся рыться в подлеске, отыскивая сочную зелень и клевер, которые пришлись ему по вкусу. Немного придя в себя после еды, Дориан тронулся с животными в обратную дорогу.       Какое-то время он опасался, что заблудился, но лошадь упорно тащилась вперед. И Берди, словно полная решимости действовать как живой указатель, направляя их, забегала вперед и лаяла, если они сбивались с пути. Дориан верил в этих зверей, их носы были на порядок лучше его собственного, и полагал, что через поля и леса их странная компания найдет дорогу домой, к своим постелям.       Ближе к вечеру местность стала знакомой, и когда первые сумерки медленно потекли по небу, они оказались на отрезке дороги, ведущей домой.       Когда Дориан подъехал к дому, в нем уже царствовала тишина. Барли свернул прямо в сарай без всяких уговоров. В тот момент, когда с него сняли галс и обтерли, конь практически нырнул в свое стойло. Кто-то снова наполнил его кормушку сеном, и, по всей видимости, обеденное пастбище его не насытило. Энтони выглянул из своей маленькой комнатки в конце сарая, чтобы посмотреть что происходит. Дориан улыбнулся и пожелал ему доброго вечера.       Молодой человек ответил самым мягким приветствием, которое когда-либо произносил кто-либо в истории человечества, и Дориан почувствовал некую долю симпатии по отношению к нему.       В доме уже успели поужинать и прибраться, остатки пищи оставались греться у огня или были сложены в кухонные шкафы для тех, кто захочет вечером перекусить позже. Дориан закусил маринованным огурцом и несколькими помидорами черри, параллельно наливая себе тарелку супа. Покончив с едой, он обнюхал сладкую булочку и решил отнести свой сладкий трофей в кабинет. Свет лился через дверной проем, и он ожидал застать группу спокойных читателей.       Маг обнаружил Каллена спящим в обычном кресле с откидной спинкой, неловко склонившего голову; рядом с ним стояла недопитая пинта эля. Мишка дремал на ковре рядом с ним — когда Дориан вошел в комнату, старый серомордый зверь едва ли открыл глаза.       — Немного рановато для сна, не так ли?       Каллен сонно выпрямился, резко втянув воздух. Он положил руку на живот и выдохнул с явным облегчением.       — Ох, вот и ты. — Он потер лицо и, сонно и неуклюже двигаясь, подался вперед в кресле. — Когда Энтони сказал мне, что об отъезде сегодня утром, я подумал, что… Ты уехал.       Дориан глуповато сморгнул.       — Ох… — Ему это не приходило в голову. Разумеется, он мог так подумать, учитывая, как закончился их последний разговор. — Прости меня, я должен был сказать перед отъездом.       С булочкой в руке он устроился во втором кресле.       — Я просто хотел немного побыть наедине с собой, чтобы прояснить свои мысли, вот и все.       — Ничего страшного. — Каллен откинул тяжелые пряди со лба и похлопал себя по коленям, подзывая Берди, которая подбежала к нему, отчаянно виляя хвостом. — Как только я понял, что эта заноза тоже исчезла, я понял, что ты вернешься. Ну, а если тебя не было бы к утру, собирался броситься в погоню.       Человек и собака бодались головами, тыкаясь носами друг в друга, пока Каллен не был вынужден увернуться от слюнявых нежностей.       — Признай уже, — сказал Дориан, — она твоя любимица.       — Не буду это отрицать, как и подтверждать, — ответил Каллен. Он чмокнул псину в макушку.       Этот жест выглядел безмолвной констатацией факта. Лежащий у камина Мишка поднял голову, и, учуяв запах булочки, быстро поднялся, чтобы выпросить кусочек сладости и себе.       — Старик, серьезно, — скептически заметил Каллен, глядя на действия кобеля. Он склонился к Дориану: — Это увалень уже спер у меня булочку за сегодня. Выхватил за лэнчем. Ты бы ни за что не поверил.       Дориан взглянул на изрядно разжиревшего пса, явно позабывшего муштру и сдержанность, особенно когда дело доходило до еды.       — Я и вправду… не думаю, что кто-то может в это поверить, — посмеиваясь, ответил он.       Благо, Каллен тоже рассмеялся. Местами даже с похрюкиваниями, тем самым смехом, который Дориан впервые услышал за их игрой в шахматы. Настоящим зычным хохотом.       — Да, согласен. — Он поднял пинту и смачно отхлебнул. — Хорошая хоть поездка выдалась?       — Замечательная. Мы далеко заехали. Держу пари, что Берди втерлась в доверие ко всем соседям в радиусе десяти миль, но это лично моя субъективная оценка. — Он надкусил булочку, подставив под нее ладонь, чтобы собрать крошки. — М-м, — он запнулся, пережевывая. — Вкусно.       — Таки да. Всегда их переедаю, когда готовит Элена.       — Так значит, не хочешь попробовать, да? — поинтересовался Дориан.       — Нет, хорошего понемножку, — улыбнулся Каллен, его щеки порозовели, отчего обычный румянец стал ещё более насыщенным.       По факту, он выглядел обгоревшим.       — Долго работал в саду? — Указав на собственный нос и щеки, Дориан снова откусил от десерта.       Каллен нахмурил брови и кивнул.       — Да, к сожалению. Сегодня утром я намазался мазью, но, наверное, все равно вспотел. По крайней мере, мы закончили сбор урожая. — Он опустил взгляд на остатки своего алкоголя и обменял его на полупустой стакан воды, стоявший рядом.       — Через день-два покроюсь веснушками, — буркнул мужчина, наморщив нос.       — Веснушки! Тебе не нравятся?       — С ними я похож на дурачка. — Он допил воду и откинулся в кресле, полуприкрыв глаза. Ему нужно подровнять бороду. Она выглядела такой же непослушной, как и волосы на макушке. Резерфорд был крепко сложенным мужчиной в самом расцвете сил, но очень, очень уставшим. Улегшаяся у его ног Берди выглядела не лучше.       Доев булочку, Дориан отряхнул руки от крошек. Он повернулся в кресле и коснулся плеча Каллена.       — Можно? Я знаю одно остужающее заклинание. Может помочь, если невмоготу.       Когда Каллен перевел взгляд на Дориана, его карим глазам потребовалось достаточно времени, чтобы сконцентрироваться.       — Ох, я… был бы признателен. — Он немного поразмял пальцы, явно вспоминая предыдущее заклинание Дориана.       Приятно знать, что полученный опыт оказался удачным и мужчина не пугался попробовать еще раз. Поднявшись, Дориан стал напротив Каллена и медленно обхватил ладонями его лицо, от прикосновений которых Каллен прикрыл глаза.       Его борода отросла достаточно, чтобы перестать считаться щетиной. Волосы казались мягкими, щекоча ладонь Дориану. Ему нравилось это в мужчинах — то, как без должной стрижки, они становились похожи на крупных барашков. Хоть Каллен всегда и старался выглядеть ухоженным и чистым, — сейчас его волосы казались тусклыми от мокроты, по всей видимости, мужчина недавно был в душе, — даже ему не удавалось в полной мере скрыть естественную кудрявость.       — Не двигайся, — тихо произнес Дориан.       Он медленно очертил пальцами обгоревшие скулы, провел подушечками по спинке носа, остужая кожу приятной прохладой, которая ускорит заживление ожога. Каллен сильнее уткнулся головой в его ладони и невольно улыбнулся. Заклинание свершилось, оставляя после себя розоватость на коже, которая пройдет ближе к утру. Дориан не убрал руки. Эгоистично с его стороны — притворяться, что этот затянувшийся момент близости сохранился чисто из-за благих намерений, но он казался слишком хорошим, чтобы просто так опустить ладони.       — Приятно, — пролепетал Каллен, когда Дориан перестал испускать энергию из подушечек пальцев.       — Точно, — согласился маг. Пальцами он прошелся по шраму командира на подбородке, за ухом, и запустил их в копну волос на затылке, почесывая там нежную кожу. Каллен только довольно замычал, сильнее опустив голову Дориану на ладонь. Лицо больше не болело от ожога, и теперь мужчина ласкался, словно просящий внимания пес — доказательство того, насколько сильно он устал.       — Ты сейчас заснешь.       — М-м. — Никаких попыток встать или отвернуться. Затем он открыл глаза. Медово-карие, такие же, как и у Берди. — Да, разморил ты меня… — Он поднялся на ноги, и Дориан опустил руки, но прежде чем отошел, Каллен успел положить руку ему на бедро. Прикосновение вышло неуклюжим, но намерение — явным.       И Дориан двинулся ему навстречу. Мотнул головой и склонился в поцелуе, на который мужчина свободно ответил. Однако это помогло стереть из памяти вчерашние события. Они еще немного простояли так, обнимаясь, пока Каллен не начал покачиваться. Дориан прыснул со смеху.       — Так, ладно, я подвожу черту. Марш спать, — приказал он, похлопав его по груди.       Медленно поморгав, Каллен кивнул. Напоследок, он чмокнул его в щеку.       — Тогда спокойной ночи.       — Сладких снов.       Преследуемый Берди и Мишкой он покинул кабинет, и Дориан услышал скрип двери в опочивальню мужчины, сменившийся тихим хлопком секундой позже.       Kaffas*. Встав у окна, Дориан наблюдал за уже вечерним небом, сменившим краски с светло-голубого до синего оттенка. Все произошедшее казалось на грани абсурда. Будь он увереннее, тем, кем был до момента экзекуции, Дориан бы последовал за Калленом в его комнату. И не давал бы ему уснуть до того момента, пока не понадобится лечь на кровать и, крепко прижавшись к нему, обнять мужчину сзади. Девственная, застенчивая нежность, конечно, хороша, но они уже далеко не дети. Почти старики. И уже достаточно вертелись вокруг да около.       Однако возраст на пару с сомнительной житейской мудростью, его присмирили. Каллен хоть и отличался отменным здоровьем, но теперь уставал куда быстрее, чем раньше. Давали о себе знать продолжительная лириумная зависимость и недостаток сна, и если он не отдохнет, то попросту заболеет.       К тому же, помимо уснувшего на тебе или под тобой любовника, существовали вещи и пострашнее. Как осознание доверия, например.       Это случалось с Быком не единожды. И каждый раз Дориан чувствовал на себе уколы вины. Со временем, когда оба начали понимать, какова им уготована судьба, они перестали заниматься активными «упражнениями» по вечерам. Стремление к близости вкупе с сильной усталостью привела к леностям в сексе для большего удовольствия, не для получения быстрой разрядки. Тогда он ощущал себя защищенным. Верил, что желанен, даже без слов и касаний.       Дориан почувствовал, как хорошее настроение буквально высасывается пустотой кабинета. Каждый раз, когда он задумывался о Быке, его мнение разделялась надвое: топор разделил его личность на прошлую и нынешнюю. Прошлый Дориан отчаянно цеплялся за своего умершего любовника вот уже шесть лет. А нынешний — презирал этого ублюдка, и мужчину, сглупившего настолько, что позволил себе влюбиться в него. Какую-то версию самого себя, слишком долгое время ждавшую участи возвести невидимые стены в мгновение ока, когда чаша весов склонится в другую, «его» сторону.       Потому что соглашения между двумя этими половинами быть не может.       Каллен был прав относительно случившегося на Штормовом Берегу. Несмотря на стоицизм, без своих «Быков» Железный Бык стал отцом, видевшим воочию смерть своих детей. Он был на холме неподалеку, когда их убили венатори — соотечественники Дориана — и их жизни были брошены на кон, чтобы сохранить притянутый за уши союз. Ненужная жертва. С самой первой встречи Бык присматривал* за Крэмом, однако Инквизитор, слывший отнюдь не сентиментальным человеком, сопоставил жизни нескольких к жизням миллионов, и вынес вердикт.       Для Дориана смерть «Быков» послужила уроком, почему возложение судьбы всего мира на плечи юного мага, выросшего в стенах южного Круга, было с самого начала сомнительной затеей. С опытными советниками и воинами, составлявшими ядро Инквизиции, Тревельян не должен был произнести итоговое слово в разборке с кунари. Несмотря на ширину и глубину его лидерских качеств, независимо от того, насколько успешно поддержала его Кассандра как героя и спасителя, неизбежным фактором все так же оставалось то, что вестник прожил всю свою взрослую жизнь в изоляции, и не имел прирожденного склада ума как для политических интриг, так и для жесткого двустороннего конфликта.       Однако во всем не было и вины Тревельяна. Он не просил себе волшебную метку, в конечном итоге стоившую ему руки. Не просил Ужасного Волка выдавать себя за друга. Инквизитор лишь пытался делать выбор во благо Тедаса. И этот идеализм затмил реализм. Чтобы вести эффективную войну, не каждое решение должно быть принятым исходя из слабой надежды на возможный хороший исход.       По крайней мере он понял, что кунари чем-то похожи на эльфийских старых богов: оба не желали соблюдать установленные соглашения. Не то чтобы это открытие сыграло для него какую-либо значимую роль.       После резни на побережье, Бык, несмотря на свою заявленную удаленность от мирской суеты, страдал от ужасов, подобно человеку, позволившему причинить вред своей семье. Горе, которое он отказывался принимать, глубоко погрузило его в Кун в поисках порядка. Бык был не из тех, кто искал утешения, он даже не верил в его надобности, в отличие от порядка. Это тот мужчина, который добровольно сдался перевоспитателям. И неспособность признать свое эмоциональное потрясение стало для него гибелью, потому что одного только Дориана, -кадана или как там еще, — оказалось недостаточно, чтобы излечить рану.       Умом Павус принял это.       Но не сердцем. В нем прорастил семя старый, тупой гнев. Дориан вернулся к себе в покои.       Это случалось с ним время от времени. Мирный день подходил к концу, на Павуса наваливалась усталость, и оставшаяся любовь расправляла крылья, заставляя его бродить по старым воспоминаниям. Порой он натыкался на плотный настил, казавшийся ему спасением, но, двинувшись к нему, сразу попадал по плечи в грязь, а порой — обессилено падал на колени, не способный подняться снова. И сегодняшним вечером его настроение также сменилось полной меланхолией.       На секунду он задумался пересечь коридор, разбудить Каллена, и умолять его об отвлечении, но это будет не честно — посягать на отдых мужчины.       Несмотря насколько нежными были их поцелуи, теперь уже дважды (даже трижды, если считать за первый их показушный поцелуй у Маршана), несмотря на то, что Каллен попробовал его на вкус, будто бы годами ждал подходящего шанса, происходящее между ними казалось очень шатким. Дориан сделал это все ради шутки, такой, которая заставит Каллена морщиться и спотыкаться на ровном месте. И эта шутка здорово ему аукнулась.       Каллен — первый, в чьи объятия бросился Дориан, очутившись на юге, хоть и при весьма тяжелых обстоятельствах. На пятки наступала армия магов-повстанцев, небо затянулось грозовыми тучами, а плащ затерялся в стычке, когда Убежище было стерто с карты буквально сразу после его прибытия. Оставшись в живых, он собрался с духом, и рванул к воротам, только чтобы оказаться схваченным за руку привлекательным блондином с розовым носом. Той ночью он заметил, что у Каллена глубоко посаженные глаза, а взгляд — как у загнанного зверя. На протяжении всего мерзлого подъема к Скайхолду в его идеальной осанке чувствовалась боль и скованность. То первое благородное вмешательство стало поворотным моментом; краеугольный камень, ставший началом теплого отношения Дориана к грубому военачальнику, похоронившего бы всех заживо той ночью, если бы это привело к выгодному концу битвы.       Трудно поверить, что сонный, обгоревший мужчина, которого он застал врасплох в кресле с подлокотниками с собакой у ног, был тем же Калленом. Что после всего, что они пережили, он мог смотреть на Дориана с влюбленными юными глазами и застенчивой улыбкой на чуть согнутых губах.       У Быка на губе был похожий шрам, но с другой стороны. Один из великого множества, но вспоминать это было слишком больно. Дориан сел на подоконник у окна и прикрыл глаза, слезы текли меж зазорами пальцев.       Спать. Ему нужно было идти спать, не останавливаясь на призраках прошлого.       Возвращаться к ним было непозволительной роскошью, которую он редко намеревался продолжать — во всяком случае, вне битвы — потому что она принесла ему уродство и старый страх, ускользнувший из Тени. Он резко выдохнул, решив прекратить плакать. Ванна была бы кстати, но его разум слишком сильно колебался, когда он погружался в спокойную воду. Со вчерашнего дня в его комнате оставался тазик, и он разделся, нагрел воду заклинанием, и, смачивая тряпку, стирал с кожи грязь и пыль, скопившиеся за весь день.       У зеркала сверкнула вереница пузырьков с маслами, но он решил обойтись без них. Аромат тесно переплетен с эмоциональным состоянием, и нужно предельно осторожно подбирать запах, когда ему было плохо, чтобы не испортить впечатление от любимых ароматов.       Он скользнул в ночную рубашку и дважды проверил, что его дверь полностью закрыта, чтобы он мог смириться с одиночеством. Берди отдала ему весь день. Настала очередь Каллена за ней присматривать.       Лампа погасла, он улегся на бок в постель, не смотря на окна. Волосы на его затылке стали дыбом, поэтому он перевернулся и посмотрел на стекла, как будто его взгляд мог сдержать любой бесформенный ужас, скрывавшийся за занавеской по ту сторону. А он может там быть… Но он был слишком стар и слишком опытен, чтобы позволить мелкому трепету править им.       Время медленно тянулось в темноте, казавшись часами, исчезающими в ночи. И когда настал сон, он оказался неспокойным. Дориан ощущал себя по-прежнему скачущим на лошади. В никуда, в унылые равнины серости.