Мы закат

      Дориан спал мало. Когда он просыпался ночью, его настроение из раза в раз становилось лишь хуже. В те крохи отдыха, которые ему все же удалось урвать, мужчине постоянно снилось начало одного и того же сна; массивный песчаный силуэт в сером поле, находящийся в одной точке слишком далеко, чтобы понять кто это, оставляя его с ощущением пересохшего горла и ожидания травмы, полученной шесть лет назад.       К утру они почти обнимались. Должно быть в какой-то момент Каллен перекатился на спину, а Дориан прильнул к нему так, что почти полностью разлегся у него на груди. Как только маг протяжно зевнул, собаки подняли головы и принялись вилять хвостами. Берди подползла поближе, сопя протиснув морду ему под руку, пока Павус не сжалился и не погладил ее. Ненамного, но это улучшило ему настроение.       Зашевелившийся рядом Каллен чмокнул тевинтерца в висок, потом прижался к нему носом, отчего ставшей уже привычной взлохмаченная бородка зацепилась за волоски брови Дориана.       — М-м, — возмутился маг. — Тебе стоит побриться.       — Разве? — После сна осипевший голос Резерфорда прозвучал чуть ниже. — Я намотаю на ус. — Он прижался к нему носом еще сильнее, щекоча шею Дориана и заставляя его извиваться от столь нелепой пытки. Затем, готовясь к предстоящему дню, мужчина уселся.— Пойду лучше покормлю этих чудищ… Позавтракаешь со мной потом?       — Скоро спущусь.       На этом Каллен ушел. Оставшись, Дориан уютно устроился в огромной кровати на несколько длинных минут. Однако сразу после их разговора накануне вечером такое поведение стало казаться лицемерием, поэтому он тоже поднялся.       На другом конце коридора в своей комнате маг нанес немного макияжа и порылся в шкафу, подбирая наряд. Он пытался выбрать между висевшими бок о бок двумя рубашками тёплых оттенков, когда засосало под ложечкой, заставив мужчину остановиться. Голод, да, но также нечто ещё более глубокое, эдакий ноющий дискомфорт внутри. Не колика от съеденной еды сомнительного качества, а скорее…       Чувство вины. Самобичевание. Пальцами, сам того не ведая, Павус медленно провел вдоль шрама, пересекающего грудь — твердые ткани изломаны, как горный хребет; неотъемлемая составная пейзажа, прочный и такой же непреодолимый. Из-за рубца он зациклился на себе, на той части, которую уже давно хотел позабыть. Кого еще можно было винить, кроме как юного Дориана, покорённого преданностью сомнительного мужчины? Бык никогда не колебался ни в одном аспекте своей жизни, поэтому неудивительно, что он не колебался и в конце. Возможно, его любовь была такой же настоящей, какой когда-то, считал Дориан, она могла быть, однако топор, описав широкую дугу, всё равно вонзился в его плоть. Произошло бы то же самое, предай Бык догмы Кун? Если бы его «Быки» — странная, грубая и чудесная маленькая семья — не были брошены на бойню? Дориан задумался над этим задолго до того, как Каллен озвучил вопрос.       Павус был там в тот день, на зловонном берегу, воздух которого пропах солью и дымом, смрадом гнилой трухи вперемешку с кровью. Когда решение было принято, он наговорил столько плохих слов Инквизитору, что оба чуть было не подрались. Маг бы не сдерживался, случись бы такой расклад, однако Бык осадил его раньше, чем он успел что-нибудь учудить.       Оглядываясь назад, ему следовало бороться сильнее. Будь проклят тот ужасный приказ Тревельяна подать сигнал к отступлению. Возможно, была другая, лучшая версия его, и существовал карман времени, в котором обстоятельства сложились… мягче.       Возможно, раз уж он потакал своему воображению, мог бы даже существовать другой Тедас, менее разрушенный, где никакие Моры не разрушили земли, а старые боги спали неоскверненными. Возможно, в другом будущем они по собственной воле разорвут небо и выйдут на другую сторону, чтобы прогуляться среди звезд.       Где-то в безграничных вариациях, несомненно, существовал Дориан, который мог влюбиться в ферелденском Баннорне. Дориан, который навсегда откажется от своего первородства, решив вместо этого выращивать виноград и делать прекрасное вино под опекой сварливого старого орлесианца. Он засмеялся, покачав головой. Возможно. Как там говорилось? Если бы желания были лошадьми, нищие бы ездили верхом. Но эта пословица всегда вызывала недоумение: если каждое желание производит лошадь, то мир быстро захлестнет нашествие лошадей. До чего же поэтический выдастся конец. На деле же это избыток ржания и топтания. Какими бы бессмысленными ни казались столь буквальные идеи, всё сводилось к дальнейшему безобразию, пронизывающему его голову и твердо уносящему настроение к отметке «мерзость».       Вздохнув, Дориан вытащил одну из туник. Он повернулся от стука о дверной косяк.       Это Каллен, в руках у него поднос. Воздух наполнился ароматом коричневого сахара. У ног Резерфорда стояла преданная Берди.       — Ты так и не спустился, и я подумал, может…       Слабо улыбнувшись, Дориан указал на подоконник.       — Весьма предусмотрительно. — По правде, Павус был раздражён. Он хотел побыть здесь, наедине со своими мыслями. Они сели друг напротив друга с Берди, растянувшейся на полу подле них, и всё, о чем мог думать Дориан, это прошлая ночь, когда он сказал этому мужчине, что не любит его и, возможно, не полюбит никогда. Если он правильно понял, то Каллен просто продолжил вести себя так, как будто они вообще не разговаривали о чувствах. И такое непонимание расшатало его последние нервы.       — Думаю, утром можно будет ненадолго занести щенков в дом, — молвил Каллен. — Чтобы привыкали.       Совершенно цивилизованный, совершенно обыденный. Очередной день на ферме. Держа миску в руке, Дориан смотрел на обильную смесь из овсяной каши и сливок и ощутил, как последний оплот его самообладания дал трещину. Натянутым голосом он задал вопрос:       — Почему ты не злишься на меня?       Каллен замешкался, потерев одну из своих воспалённых костяшек.       — За… прошлую ночь?       — За всё.       — Я… А почему я должен злиться?       — Я воспользовался тобой. Позволил поверить, что всё может быть куда большим, чем есть. — То, насколько жестокими звучат слова, Дориан понял лишь когда произнес их. Часть его подкосилась. Услышав свое заявление, он сам не смог толком сказать, имел ли действительно это в виду. Что самое худшее: он мигом начал думать, что это не так.       Кадык Каллена дернулся под щетиной. Медленно наклонившись, мужчина опёрся локтями о колени, потирая руки так, словно его костяшки болели — несомненно, так оно и было.       — Я… — Резерфорд запнулся, после шумно выдохнул через нос. — Я не дурак. Знаю, что не могу… заставить тебя любить меня, это не…       — Это не значит, что ты обязан радостно принимать все подачки, которые я бросаю тебе, словно какой-то преданный мабари у моих ног. — Остановись. Хватит. Поздно.       У людей нет таких вибрисс, как у собак, но что-то в поведении Каллена подсказывало о такой же реакции. Былой командор резко поднялся, задев поднос с тарелками, столовые приборы громко звякнули о керамику. От неожиданности Берди навострила уши и завертела головой, с опаской глядя на людей.       Медленное опаляющее сожаление забурлило под кожей Дориана.       — Каллен, подожди…       — Да чего же ты боишься, Дориан!       От крика собака вскочила на лапы и двинулась к Каллену. Но тот проигнорировал питомца, так что взамен она подбежала к Дориану, который положил руку ей на холку.       — Это не… Это…       — Отвечай на вопрос! Чего ты боишься? И я не хочу слышать и слова о том, что не честно для меня, потому что я предельно ясно знал, чего ожидать. — Ноздри блондина раздулись. Красный румянец проявился на щеках, очертив линию роста бороды и распространившись на уши. Костяшки пальцев на его видимой руке были сжаты настолько сильно, что побелели вдоль сухожилий почти до самого запястья. Таким злым Каллена Дориан не видел уже лет десять как.       — Я же сказал: не знаю.       Свирепо фыркнув, Резерфорд потупил взгляд в пол.       — Точно. Ты «не знаешь». Дело в расстоянии?       — Едва ли, но…       — Но?       — Сложно объяснить.       — Почему? Потому что ты пользуешься мной? Водишь меня за нос? — Каллен замер, пристально глядя на него и ожидая ответа. Когда Дориан так и не смог дать оного, он покачал головой и прикусил губу. А после рассмеялся, но смех показался отчаянным и грустным. — Или ты действительно боишься, что это не так?       — Я… я не…       — Да твою ж мать, ты начал этот диалог. Так скажи уже хоть что-нибудь!       Берди прислонилась к нему, и Дориан погладил ей ухо, как будто впервые заметив, насколько оно бархатистое. Соломенное у основания и темнеющее на кончиках до золотистого. Это правда, он начал разговор, но одним из его великих талантов было начинать дела, которые он не знал как закончить. Снова погладив собаку, он поднялся на ноги.       — А что ты хочешь от меня услышать? Что я не люблю тебя? Что меня тошнит от одной лишь мысли провести остаток жизни в этой промёрзлой каменной лачуге?       Каллен остался замертво стоять на месте, выглядя так, словно получил пощечину по лицу. А меж тем плавно утекали одна за другой секунды.       — Если это правда… — Голос его дрогнул. Слишком тихо. — Тогда да. Это то, что я хочу от тебя услышать.       Вот только это неправда. Дориан ничего не сказал. Он не верил ни в одно слово тогда, когда задавал вопросы. Мужчина уже столько раз повторял единственную фразу; скандируя очередное «я не знаю» он выставит себя настоящим имбецилом. Слова вертелись в голове, как огромная песчаная буря, обрушивая на него песок со всех сторон, пока он искал какой-нибудь разумный способ объяснить, почему он так, Создатель побери, ужасен, но так ничего и не придумал.       Устав ждать, Каллен развернулся и устремился к двери.       Дориан последовал за ним, ухватив его за руку.       — Не уходи так просто.       — А почему не могу? — прорычал храмовник, резко повернувшись, чтобы вырвать руку из хватки, сила его движений оттолкнула Дориана в сторону шкафа, о который тот ударился с громким стуком. Целый и невредимый, однако удивленный, он прислонился к мебели, одно из его предплечий осветилось рябью от готового заклинания, от чего кончики чудесных темных волос слегка стали дыбом.       Каллен выглядел сожалеющим, на его широкие плечи опустился такой же тяжелый камень, также как и глубоки стали морщины на лбу.       — Прости. Я не хотел так сильно…       Дыхание участилось, заклинание сменилось наэлектризованным гулом на коже, когда Дориан выпрямился. Каллен шагнул назад, отказываясь встретиться с ним взглядом.       — Тогда скажи, что мы ставим точку, — молвил маг.       Никого ответа.       — Скажи! — Он сжал кудри на затылке Каллена в кулак, вынуждая того взглянуть на мага. — Всё? Конец?       И Каллен посмотрел. Его глаза были темны словно осень и полны слез. Молчание.       Где-то глубоко в грубом сердце Дориана что-то защемило. Каждый удар тянул из него жилы. Грохочущей спиралью подалась наружу тихая боль; как воткнутый в саму мякоть синяка палец. Удрученная агония. И её неправильность настолько полна, что обожгла ему вены.       Склонив голову, он заключил губы Каллена в жёсткий поцелуй. Несколько секунд другой мужчина отвечал на него, но после резко дёрнул подбородком в сторону, пытаясь отстраниться.       — Хватит, прекрати…       Однако Дориан продолжил, продолжил целовать с силой, наматывая волосы на крепче, сжимая волосы в кулаке, пока Каллен не вскрикнул. Внезапная нешуточная сила врезалась ему в грудь — две ладони, понял он, оттолкнули его назад — вместе с крепкой ногой командора, поставившей ему подножку. Он пошатнулся и повалился на палас, слегка счесав оба запястья. Узор паласа резко изменился при таком близком расмотрении, казалось, безупречные медальоны разбрелись врознь при столкновении как волны по поверхности воды. Со сбитым дыханием и распластавшийся, с побаливающим от падения бедром, Дориан обратил взгляд на Каллена.       — Это все ты, — проскрежетал Каллен, слезы начали горошинами скатываться по его щекам. Лишь дёрнувшийся кадык и дрожание ноздрей стали изъяном в этой застывшей картине. — Произнеси ты хоть все жестокие мысли, бороздящие твою голову, я по-прежнему не скажу, что не хочу тебя. Это всё ты, Дориан. Создателя ради, — взмолился он надломленным голосом. — Да определись уже, мать твою!       Крутанувшись на каблуках, он покинул комнату, Берди поплелась за ним. Парой секунд спустя дверь на другой стороне коридора громко захлопнулась с такой силой, что где-то на стропилах посыпались крошечные соринки.       Ожоги от коврового ворса нещадно засаднило. Узор замер, стал выверенно геометрическим, иллюзия его влияния разбилась вдребезги. Дориан поднялся, закрыл дверь и заплакал в ладони. Он попытался убрать в шкатулку чувство — рвущийся прямо из сердца крик. Опрятные стеллажи этой боли поверх старых шкатулок с горем, которые он «отставил» подальше. Однако никакая визуализация здесь не поможет. Словно намагниченные, частички печали возвращались обратно, когда он отбрасывал их в сторону, образуя на сердце толстый слой железной пыли.       Раздосадованный беспокойным, иррациональным представлением, и всё еще плача, надев тяжелый плащ да хорошие ботинки, Павус выскочил на улицу через одно из окон, спрыгнув с подоконника на выступ и оттуда — на высокий холм снега, насыпавшегося под домом. Он выбежал из двора, побежал к винограднику, неуверенный, что вообще думает делать. Безумие, вот что это было. Приблизившись к вилле, он замедлил шаг, сумев сдержать слезы и успокоить дыхание, но когда Маршан с удивленным видом открыл дверь, самообладание Дориана дало трещину.       — Дориан! Позолоченная задница Андрасте, мальчик мой, ты в порядке? Заходи-заходи, не стой на морозе…       Когда он переступал порог, его мантию хлестанул холодный воздух, однако когда дверь за ним заперлась, воздух наполнился теплом. Из кухни донеслось приветствие Александра. И каким-то образом это развязало ему рот.       — Простите, что без предупреждения, — молвил Дориан, больше не сдерживая слез. Пальцами он утер их с лица.       — Эй, спокойно, что случилось? — спросил Маршан, ласково коснувшись его руки.       Мотнув головой, Дориан сглотнул.       — Мы с Калленом… — Голос его надломился и он замолчал, стиснув губы в попытке справиться с нахлынувшими эмоциями. — Мы сильно поссорились.       Он снова тряхнул головой.       На секунду лицо Маршана преисполнилось пониманием, из кухни появился Александр, держа в руке чистый сложенный носовой платок. Дориан поморщился, борясь с внутренним критиком, каждый раз проявляющимся в ответ на жест, и принял ткань. Крепкая пара рук провела его в гостиную и в кресло у камина, где он получил филигранную чашку, полную крепкого горячего чая. Рядом на кофейном столике появилась маленькая тарелка с печеньем.       — Молоко, сахар? — предложил Александр.       Дориан слегка кивнул.       — Прошу.       В течение нескольких минут мужчины не решались нарушить относительную тишину, пока Дориан собирался с духом, смахивая горошины слез. Запачкав черными разводами кайала белизну платка, он то и дело продолжал рассыпаться в извинениях, пока Маршан лишь тихо хлопал его по спине. Наконец, маг сделал неуверенный глоток чая да укус бисквитного печенья, когда раздался вопрос:       — Что случилось? — спросил Александр, его голос полон заботы.       Каким-то образом Дориан не был целиком уверен, что может ответить.       — Каллену… — Но он мигом заткнулся. Приютившие его люди сразу заметят любые недочеты во лжи. — Мне сейчас нелегко приходится.       Дориан ощутил себя глупо от того, насколько загадочно всё прозвучало, хотя всего-то и значило, что он не мог точно объяснить, почему чувствовал себя так ужасно.       Однако Маршан с Александром только переглянулись и кивнули друг другу. Александр заговорил:       — Вы надолго расстанетесь, когда ты уедешь?       Сглотнув, он попытался заставить себя дышать.       — Да. — Возможно навсегда. — Честно, после это ссоры я… я даже не знаю…       Снова кивнув, Маршан продолжил водить вверх-вниз ему между лопаток.       — В любом случае, я хотел спросить у вас, — постарался произнести Дориан так, чтобы голос прозвучал крепким. — Как вы выдержали? Находиться так долго порознь… Знаю, это личное, но… — По его щекам скатились слезы, маг промокнул их платком. — Простите…       Сидящий рядом с ним Маршан предложил ему ещё один платок, который он принял, не колеблясь.       — Было куда проще, когда мы были помоложе, — начал Александр. — Но… никогда не было легко. Мы время от времени ссоримся из-за этого.       Маршан прыснул.       — Дважды в год состязания кто кого перекричит, — сказал он. — Как по часам. — Он щёлкнул пальцами для акцента. — Ссоры, куда без них.       Вздохнув, Александр поднес чашку с чаем ко рту и подул на него.       — Это всегда нелегко, — повторил он.       — Каждый раз, когда вы прощаетесь, задаешься вопросом, увижу ли я его опять, или снова придет война? Или «а не заболеет он»? — Маршан взглянул на Дориана. — Ты не знаешь. Не можешь знать.       — C’est la vie, — произнёс Александр, подражая супругу.       — Oui, c’est la vie. Вот, что ты должен помнить. Всё всегда будет неопределенным, и это не очень приятно, а даже страшно, однако… для нас, когда мы вместе… — Его рука опустилась на колено Александра с мягким стуком. — Я бы это ни на что не променял.       То, как они глядели друг на друга… Доброта этой пары стала ему поперек горла, стала занозой, которую Дориан не мог просто так взять и вытащить. Чувство вины скрутило кишки в тугой узел, всё наматывая да наматывая лишь сильнее. Какое право он имел здесь, задавая такие вопросы? Притворяться, что столкнулся с теми же проблемами, когда даже не мог понять, было ли вообще то чувство, которое он ощущал, любовью? Дыхание Создателя, да что не так с ним? Отставив чашку в сторону, он прикрыл лицо платком.       — Милый мальчик, позволь сказать тебе вот что, — молвил Маршан, приобняв его за плечи. — Резерфорд, он тащила. Слегка скучноват и возможно официозен, но…       — Клод! — вмешался Александр.       — Дай договорить! Но… это всего лишь лекало старого солдата. Под ней я вижу его живого и, несомненно, преданного человека. Он верный. Ты… беспокоишься о его здравии, пока тебя не будет, не так ли?       — Да. — Не правда, скорее, часть ее. — Я… я не знаю насколько это будет честно по отношению к нему, если меня не будет… — Годы. Могут пройти целые годы, а политика станет только жестче. Одному Создателю лишь известно, какой урон нанесло его отсутствие; понадобится задержаться на родине не менее года, если он хотел сохранить хоть крохотную часть того влияния, за которое так отчаянно боролся. Всхлипнув, он утёр глаза.       Маршан откусил от печенья.       Откашлявшись, Александр подался вперёд на своем месте.       — Знаешь, я могу ошибиться…       Маршан издал спёртый смешок, на что супруг ткнул его под бок локтем.       — Я могу ошибиться, но как по мне так самым честным будет… узнать, что он сам думает об этом. Захочет он обождать или же нет. Разумеется, если не всё так просто как кажется на первый взгляд, — он искренне улыбнулся, — тогда задача не из простых. Однако если он готов идти на контакт, тогда либо ты ему веришь, либо — нет.       Лаконично. Настолько просто, что вряд ли возможно.       — Ах… — Медный ключ-отмычка, ловко вставший в замок.       — Я не говорю, что последнее слово будет не за тобой, — уточнился Александр.       — Нет, нет, конечно же, — ответил Дориан, постучав по носу. — Я понимаю.       Справедливость — концепция, далёкая от совершенства, она неприменима в данной ситуации. Она не более чем отговорка, избавляющая его от… от чего именно, он пока не мог сказать. От ответственности, да. От других вещей, которые труднее измерить или выразить количественно. Подобные размышления осушили поток слёз, Дориан подобрал чашку со стола и сделал большой глоток терпкого напитка.       Грубые пальцы сжали его плечо, когда Маршан заговорил:       — Ссоры частое явление в любом браке, однако лучше сразу свести всё на нет. Будешь держать всё в себе, — он грубо хлопнул себя по груди, — и оно, извратившись, прорастет острыми шипами. Куда потом хуже от него избавиться. Как от ежевики.       Эти заросли выросли высокими и густыми, и хоть и приносили плоды, добраться до них значило оказаться разорванным в клочья, с выступающими из каждого пореза от колючих стеблей блестящими как драгоценности бусинками крови.       — Ежевика… Да. — Павус представил, как расползаются под его грудиной туго вьющиеся ярко-зеленые стебли, с острыми как иглы шипами. Ничья вина, даже не его, просто итог того, как пришедший на помощь оппортунист заполнил бреши, в которых ранее были правильные, более мягкие чувства.       — Итак, — начал Маршан. — Значит, идёшь и говоришь с ним, гм? Передашь, что старые засранцы по соседству хотят, чтобы вы были счастливыми.       Дориан рассмеялся от неожиданности, напоследок шморгнув пару раз носом.       — Спасибо. Вам обоим.       Мужчины только переглянулись и пожали плечами.       — Мы же соседи, — продолжил Маршан, — и знаем, что порой, для таких как мы, ну…       — Люди не всегда понимают, — проговорил Александр. Ласковое выражение его лица договаривало незаконченное утверждение: «но мы понимаем».       Ненадолго, они остались сидеть у камина. Было выпито ещё по чашке чая, подано по лёгкому блюду, радивые соседи держали Дориана у себя до тех пор, пока последний не оклемался полностью, а после отправили его домой, закутав в ещё одну шаль от снега, уже стеной накрывшего сумеречную местность, да пихнув подмышку бутылку вина. Должно быть, их подвал забит ими до верху.       Шапка шпиля особняка фермы показалась в безмолвной тишине снега, шаги его успевали приглушиться до того, как хруст мог достичь ушей. Не зная где искать Каллена, Дориан решил отправиться сперва в сарай, чтобы поздороваться со щенками.       Он застыл, войдя в комнату с родильным ящиком; на скамейке рядом с загоном сидел мужчина, прислонившись спиной к стене. Им оказался Каллен, у него на коленях крепко уснул серый пёсик, когда Лорель свернулась в клубок, оберегая двух других. Глаза его едва перевели взгляд, дабы заметить вошедшего, однако когда Резерфорд понял кто перед ним, то слегка отвернул голову.       Медленно, Дориан занял рядом с ним место. Когда Каллен не поднялся, как и не подал виду, что заметил его присутствие, он собрался с духом и сглотнул.       — Ранее, — проговорил маг, едва ли не шепотом, — мне не стоило говорить тех вещей. Мне ужасно стыдно. Это было не заслужено. Я был жесток, потому что… ты прав.       Всё, что продолжил делать Каллен, это дышать, беззвучно и медленно. Его глаза были красными от слез. Дориан не сомневался, что выглядел таким же. Они сейчас как два сапога пара.       — Я боюсь, — признался он. — Множества… вещей. Хотя я не врал, когда говорил, что не знаю… — Осторожно, чтобы не показаться резким, Дориан протянул руку погладить по серой мордочке щенка у Каллена на руках. — И ты мне не безразличен, — прошептал он. — Я просто пока ещё не знаю, в каком ключе. Если этот ключ вообще есть, учитывая наши обстоятельства.       Каллен отодвинулся от стены, осторожно поднял щенка с колен и опустил малышку в уютную теплоту рядом с братом, сестрой и матерью. Сердце Дориана бешено заколотилось, а губы дёрнулись, он приготовился к неминуемому уходу Каллена, однако последний лишь снова упёрся о стену и уставился в противоположную сторону комнаты.       — Мне тоже жаль, — молвил тот сипло.       Осторожно Дориан придвинулся чуть ближе, накрыл ладонью одну из его рук и обнял за плечи. Он оставил лёгкий поцелуй ему на виске.       И после, Каллен повернулся и уткнулся лицом Дориану в шаль. Горячие пылкие слезы мгновенно промочили ткань до кожи.       — Я люблю тебя, — прохрипел Резерфорд в ткань. — Прости, знаю, это… — Слова сменились тихим плачем. Пальцами мужчина сжал ткань плаща Дориана в кулаки. Всхлипывая, он прошептал: — Я не хочу, чтобы это кончалось.       Прикрыв глаза, Дориан положил ладонь Каллену на бороду, слегка взъерошил её и коснулся пальцами мягкости мочки уха. Он позволил руке скользнуть вверх и потрепать ему волосы, прижимая его так сильно, насколько это возможно в таком неловко-неудобном положении, в котором они оказались.       — Дорогой, — пробормотал он.       — Знаю, ты не можешь остаться, — добавил Каллен, подняв голову. Он живо утёр слезы костяшками пальцев. — Знаю. Но…       Снова опустив голову Дориану на грудь, он продолжил плакать.       Больно, то, как сильно стучит за ребрами. Дориан похоже не мог прижать его к себе так сильно всласть, как хотелось бы.       — Чш-ш, — успокоил он. На полу, за ними беспокойным взглядом в золотистых глазах наблюдала Лорель. — Ты нервируешь мать.       Взглянув на собаку, Каллену удалось выдавить из себя маленький смешок между всхлипываниями.       Наконец его дыхание пришло в норму. Они отпрянули друг от друга. Достав из кармана брюк носовой платок, с виду уже влажный от пролитых слёз, Каллен промокнул им лицо. Шморгнул пару раз, провел ладонью по бороде и поднялся на ноги.       — Где ты был весь день?       — У соседей. — Так же поднявшись, Дориан поправил плащ с шалью. Позже нужно будет отослать тем двоим подарок в качестве благодарности за то, что справились с его истерикой. — Они восприняли всё настолько спокойно, что заслуживают уважения.       Кивнув, Каллен решил больше не вдаваться в подробности. Лишь положил руку на живот и поморщился.       — Не ел целый день…       — Поужинаем тогда? — Печенье и лёгкий ланч дали ему сил дойти домой.       Ещё один кивок, однако Каллен замешкался, неловко потирая одну из своих опухших костяшек.       — Мы… Что нам теперь делать? — голос его прозвучал тихо, а глаза стали остекленевшими от неопределенности.       Сложный вопрос, который отдастся болью в их сердцах, потому как у Дориана не было достойного ответа. А может быть, сегодня он и не будет трудным.       — Пока не будем об этом думать. Сейчас, думаю, нам… стоит попытаться насладиться компанией друг друга.       Плечи Каллена поднялись на глубоком вдохе, и когда мужчина выдохнул, его подбородок дёрнулся в знак согласия.       — Ладно.       — Ой, — вспомнил Дориан, — я же должен был тебе передать, что старые засранцы по соседству хотят, чтобы мы были счастливы.       Сказав это, он поманил Каллена к себе и крепко-накрепко прижал к себе.       Улыбнувшись, Каллен коснулся лбом плеча Дориана и обнял мага одной своей тяжёлой рукой.       — Не из простых задачка, знаешь.       — Зато какие любезные слова, — буркнул он, проведя рукой ему по спине.       Вместе они вернулись в дом, слабо переплетя пальцы.       Харинг заявил о себе густым кустистым снегопадом. Ночью ветер намел замершие манные крупицы на крыше у них над головами, пока они спали.       А под конец месяца, Маршан с Александром напоследок забежали попрощаться, прежде чем отправились обратно в Орлей, где и останутся до весны. Обоих Дориан крепко, с нескрываемой пылкостью обнял, когда те едва ступили на порог особняка, и, пожелав хорошей дороги, наслаждался уймой поцелуев в щеки да многозначительных взглядов, коими мужчины переглянулись между собой.       После того как за ними закрылась дверь, к нему обернулся Каллен.       — Что ты вообще им сказал?       — Ничего такого скандального, если ты об этом.       Тема была закрыта.       Несмотря на произошедший между ними серьёзный разговор, их рутина по-прежнему оставалась такой же. Печаль Каллена повисла камнем на его плечах, словно слабо подходящий ватник, однако, просыпаясь утром каждый день, он отбрасывал это чувство куда подальше. К превеликому счастью Ро, ему даже удалось набрать несколько утраченных с лихорадкой килограммов.       Дориан был благодарен за подобное показушное прощение, однако, несмотря на, казалось бы, откровение в гостиной Маршана, все эти дни его преследовало мучительное чувство вины. Каллен согласился подождать и посмотреть, что из этого получится. Хотя это была его инициатива, она устраивала Дориана, как заказанный обед из пяти блюд в корчме, которого, так сказать, было недостаточно.       И что ещё хуже, он не мог найти способ выразить скопившиеся в себе мысли. Он пытался, постоянно лопатил воспоминание за воспоминанием, копался в сердце и уме в надежде натолкнуться на чувство, которому слова придадут форму. Тяжёлая работа — бередить старые раны, да несмотря на все его раскопки, ясность так и не проявлялась — хорошее и плохое смешались вместе, превратившись в бессмысленность. Была какая-то вспышка в этой абсурдной массе, но срывая слой за слоем Дориан натыкался лишь на обгорелые ошмётки, а не искру, которой хватило бы дабы зажечь внутри приятное оранжевое пламя. Несмотря на его неудачи, он постепенно пришёл к осознанию, что хочет продолжать поиски, хочет разжигать угли, чтобы однажды начать ухаживать за слабым огоньком с должной заботой.       Тем временем Павус старался быть мягче. Старался не брать слишком много, не отдавая столько же в ответ. Благодаря Каллену делать так стало гораздо труднее, особенно в вопросах спальни, но тот, казалось, наслаждался их односторонними ласками не меньше, чем Дориан, румянец заливал ему щеки и спускался по горлу к груди, расцветая на ней аляповатыми завитками. Ему нравилось обниматься после того, как Дориан изливался. И пока самому ему не удавалось достичь пика, мужчине, тем не менее, такое времяпровождение приносило удовольствие.       Итак, они продолжали жить дальше.