Вены.

      Никогда ещё холод не сковывал до такой степени, что хотелось спрятаться от непонимания всеми возможными способами, буквально закричать, насколько хватит сил, закрыть к себе все пути, давно растеряв всю надежду на хорошее по дороге в никуда. Вот только спрятаться не удаётся, всё словно идёт против, заставляя лишь стремительно прогибаться и невольно зажмуриваться от всего груза беспомощности.       Лиза, кажется, такая родная и близкая, но насколько далеко распределило их время, что каждую секунду чувствуется, что ещё пару мгновений, и хватит сил её оттолкнуть, а потом также быстро промелькивает и ощущение того, что можно задушить такое хрупкое тело в собственных объятиях и больше никогда и никому не отдать, не повторять ошибок.       Спать также не получается. Как она вообще заснула в таком неуютном месте? Хотя, если вспомнить её привычку спать на Дане везде, то можно лишь улыбнуться. Всегда ведь говорила, что чувствует себя в безопасности, знает, что в случае чего — только прижмут ближе, только успокоят, защитят. Такое было слышать до безумия приятно, но с другой стороны — так ответственно. Ведь если человек тебе доверяет, насколько же велика привязанность. Именно поэтому, когда гуляли ночью, всё часто доходило до того, что рыжеволосый прятал Макаров во внутреннем кармане куртки. Девушка боялась одного вида оружия, однако слышала установку, что сейчас такое время, когда не знаешь, чего ждать, когда одних кулаков может не хватить; замолкала, не желая возражать дальше. А как же боялась всяких подворотней и любых силуэтов, возникавших в таких местах даже в качестве обычных прохожих. И каждый раз волновалась только за одного рыжика, она — это она, другой разговор. Это выглядело так забавно. Оберегать друг друга, а потом из-за этого уверенно и скандалы закатывать. Мол, а зачем столько контроля? Раздражает.       А как же ревность? Русоволосая до сих пор помнит, что готова была одной девке все волосы выдрать ещё в начале их отношений лишь потому, что их диалог с Кашиным показался «флиртом» с ним на одной из дискотек. А Даня пережил период, когда буквально с ума сходил, боялся, что увести такую нужную могут в любой момент. И это приняли друг у друга, привыкли к тому, что всё куда проще, что никогда не оставят. Однако, с давнего времени всё усложнилось, да и сейчас крайняя неразбериха, с которой справиться надо найти силы. Что же делать дальше?       Такая тёплая, утыкается носом в грудь, словно по совпадению в то самое место, которое постоянно стягивает тяжёлый кашель, и охватывает какая-то странная боль. Словно кошка знает, где больно, и если бы была такая часть тела, как душа, то было бы справедливее добраться до неё, зализать хоть немного ран среди сгнившего пепла. Это хоть немного утешило бы, только вот теперь, наверное, поздно.       Сколько воспоминаний превращаются в круговорот в голове, пока боишься и движение сделать, чувствуя, что тело затекает. Хочется разбудить Лизу, наговориться с ней в последний раз и просто прыгнуть с крыши, не в силах больше в прямом смысле гнить от происходящего, что, по сути, несёт только один человек. Казалось бы, один ничтожный из всего огромного мира, среди серой, огромной толпы настолько может убить, безжалостно порезать. Его девочка видимо резала невольно, но так метко и ровно, что не промахнулась и умудрилась в самых нужных местах нарисовать сатанические символы. Теперь даже кажется, что появилась и вернулась, чтобы дорезать. Вдруг осталась в этот вечер только из-за жалости и лишь притворяется, что сладко заснула? На деле, с того раза, когда убежала оставляя совсем немного своего запаха где-то на футболке — стыдно, а так будто можно откупиться и извиниться одновременно.       И заснуть наконец получается. Лампа гаснет, видимо от огромного и долгого напряжения горения, и лишь дыхание двоих нарушает такую мягкую и неуловимую тишину. Телефоны, стоящие на беззвучном, разрываются звонками таких нелюбимых и так, наверное, хочется рассказать о них друг другу, сказать, как же всё-таки это ужасно: стаскивать одежду, даже без порывов страсти и молчать, не находя сил врать о любви, зато спокойно оставлять совесть, делая вид, что счастливы, что не держат обид за вчерашние истерики и многочисленные скандалы, что всё хорошо и будет лучше. Когда лучше вряд ли будет. Но тишина часто ведь была их помощником, так часто могли перестать кричать друг на друга, так просили прощения. Поэтому и сейчас говорят о своём горе — тишиной, пересматривая какие-то совсем странные сны, которые потом и не вспомнят вовсе.

***

      Глаза открываются как-то быстро в отличие от осознания: где ты и как ты. Первое, что удаётся дать понять своему разуму это грёбаный холод, будто танцующий в серьёзной борьбе с теплом, которому достаётся совсем мало места. Потом знакомые веснушки, знакомые глаза, от которых невозможно оторваться, а после и окончательное понимание, что это обычный подъезд, в который сейчас проник совсем маленький лучик света из окна и неяркий свет лампы, что тоже, видимо, за всю ночь успевал постоянно сменять позицию.       — Который час? — практически шёпотом, словно несмело, спрашивает русая, слегка приподнимаясь. Она чувствует слишком уютные руки где-то на талии, какое-то тяжёлое дыхание, на это даже невозможно сдержать какой-то простой улыбки, но почему-то по привычке хочется лишь сорваться.       — Семь утра, — также тихо слышится от рыжеволосого, что совсем недавно успел проверить телефон. Он не упускает возможности аналогично заглянуть в глаза, всмотреться в каждую до безупречности выученную родинку.       — Нам надо возвращаться по домам, меня ищет Юлик и…       — Юлик? — знакомое когда-то имя заставляет даже вздрогнуть, в голове мелькают самые важные, сказанные более трёх лет назад слова бывшего друга.

— Как бы не так, когда-нибудь ты обо мне вспомнишь, Дань, найдётся время.

      — Да. Онешко. Он мне рассказывал, что вы бывшие одноклассники, ещё давно.

— Прости? Ты думаешь, что сразу мне всё своим ебучим «прости» закрыл?

       — Зачем же ты с ним связалась?        — Я боялась. Боялась остаться одна… Я думала, ты меня разлюбил.       — Идиотка, я бы тебя никогда не смог разлюбить. Но думал, что тебе нахуй не сдался.        — Боже, Даня, прости… Прости меня, пожалуйста.        — Тут нет твоей вины вовсе. Ничего не говори.       Мягкий поцелуй в макушку. Словно самый первый, как рожь, как ромашки среди пожелтевшей травы. Таких было много за жизнь, такие начинали казаться банальностью и чем-то чересчур уж простым. Однако, сейчас, выбивая стёкла, прошла яркая линия. И не та, что заставила подумать о том, как же важны друг другу эти двое, а та, что словно расписала предсмертную записку про то, что не протянут без друг друга никак и никогда, поставила казнь заранее.       — Можно? — Кашин вертит в руках пачку сигарет, вытаскивая одну злодейку с фильтром. Он не хочет вставать и выходить, но всё-таки интересуется, не помешает ли Лизе не всегда приятный табачный дым.

А Юлик ведь никогда бы и не спросил. Часто прожигал постельное бельё, подоконники и скатерти на столах. Всегда плевал на то, комфортно ли Неред вдыхать большое количество дыма, поэтому запах часто мог оставаться по всей квартире, слова против не скажи. Юлик вообще две стороны чёртовой баррикады. Он какое-то спасение, огромная забота, а с другой стороны, он — тот, кто заставляет саморазрушаться, пить антидепрессанты и постоянно закрываться на балконе. Юлик слишком сложный. Хороший, но сложный. Не тот человек, не свой.

      Девушка мгновенно кивает, даже и возражать не думая. Помнит привычку рыжеволосого курить постоянно, помнит, как когда они ссорились, он за раз мог просто выкидывать по несколько пачек, тем самым невольно вызывая жалость и уже совсем скоро заставляя тихо обнимать его со спины, шепча едва слышно:

— Не кури. Ну, пожалуйста…

      Он чувствовал угрызение совести, сутками мог забывать про никотин, стараясь заменить вредную привычку чем угодно, однако на долго не хватало. Бросить тоже не мог, да и не стремился, не запрещали почти ведь, лишь просили. Всегда был важен его выбор, а не какой-либо дискомфорт.       Знакомый запах сигарет заставляет как-то вздохнуть, в каком-то странном желании зажать практически незнакомые сигареты между пальцами тоже. Сделать затяжку посильнее и просто в слезах подавиться. Получается, мы давимся каждый раз и без всяких фильтров, давимся, спокойно всё принимая и осознавая. Давиться становится привычкой. Жить без кислорода — тоже.       А дым уходит куда-то в неизвестность. Его рисунки в воздухе почему-то слишком пугают приподнятую русоволосую макушку, что уже успела вновь устроить голову на такой тёплой мужской груди. Смотришь в эти серо-белые очертания, и кажется, что что-то заканчивается. И глаза начинают невольно бегать по потолку, понимая, сколько же ушло, и все события, что даны на такой короткий срок сейчас, уже никогда не вернут произошедшее год назад. Уже ничего не бывает как прежде. Словно даётся один день. От осознания всего настоящего, что скрывается за миражом практически прозрачных облаков, ресницы начинают дрожать. Завяжи глаза покрепче, не бойся. Тамбуры вагона о нас ничего не спросят.

Давай говорить о чём-то серьёзном. Давай этот дым выпустим прямо в воздух.

      На глазах слёзы. Лиза впервые не боится их сдержать, не закрывает рукой рот, не сжимает зубы. Ей снова стало настолько больно, когда казалось, что ни одного чувства уже нельзя будет ощутить. А сейчас она ощущает, насколько всё-таки больно, больно и приторно понимать, какую же ошибку так нелепо можно было совершить, так убиваться. Хотя, убивался ли Даня настолько сильно? Неред кажется, что больше неё никто не мог глотать так много разных успокоительных, не считая, капать валерьянку и чувствовать, как жизнь под ногами трескается и заканчивается.       Однако, Кашин, наверное, и не успел почувствовать, как та самая жизнь треснула. Он словно был изначально под землёй, просто его выкапывали на какое-то время, давали подышать, а потом опять зарывали в неволю, в ёбаное разочарование. Сначала много пил, по вечерам иногда до сих пор, когда провожает поезда, не может насытиться самым дешёвым по цене виски, часто хочет выпить бутылок десять и просто лечь на рельсы, ничего не почувствовав. Да и на шпалы тянет как-то само собой, дело даже не в желании избавиться от ношения тела каждый день, а просто в каком-то притяжении вниз. Странно, что вообще есть такое притяжение — вниз. Почему тянет на дно, а не на небеса? Такой логичный вопрос, по сути. А наверх, на самом деле, не всегда хочется: оттуда больнее падать.

я уже на краю, я горю, держись за меня, и так близко падение.

      И на эти всхлипы лишь тушишь уже выкуренную сигарету, чувствуя, как нос Лизы утыкается куда-то в самую глубь куртки. И хочется дать так много не оставшегося тепла, успокоить, поддержать. Но если правда и заканчивается как раз на этих слезах? Если «всё хорошо» уже не прокатит? И не будет ничего хорошо. В конце любви всегда видна смерть, ведь так? Это писал кто-то из великих поэтов, но поэты ведь давно разбились.       Руки прижимают лишь крепче, гладя по спине. Тишина — лучшее, что можно дать в этом случае, и то будет самой большой искренностью. Слово — серебро, а молчание, всё-таки, — золото.

разбившись, останемся наедине, ну чего ты ревёшь? мы ведь это хотели.

***

      Через десять минут они уже выбираются на улицу, чувствуя лишь похолодание, хотя на него стараются не обращать внимание. Просто сплетают руки вновь, не говоря ни слова, только кидая мимолётные взгляды. И понимают, что четверть часа пешком, и они будут у Лизиного подъезда. Не знают, что и делать дальше, расставание ведь неизбежно. Вдруг и правда всё происходящее просто глупый сон? Словно самый последний и самый лучший, что когда-либо снился.       Их же действия равны противодействиям во всей своей мере. Об этом они и думают, когда хочется так много сказать, не хватило части диалогов, не хватило признаний. Не хватило сказать самого главного, что жить не могут друг без друга, до сих пор только что и делают, как самоубиваются.       После подходят к до боли обоим знакомой железной двери, там обмениваются номерами и Контактами*, обещая совсем скоро списаться, хотя бы поболтать об интересах. А ведь общие увлечения всегда находились, несмотря на довольно значительную разницу в характерах, — всё равно соединились в одно целое. И казалось же, что никого никогда похожих не будет, одни такие в мире. Но вот только одно целое было способно в мгновение расколоться.       А всё-таки ничто не вечно под луной, как писал Шекспир. Он, кстати, тоже говорил в собственных произведениях обо всём на свете так печально, что, кажется, и его судьба заставила прогнуться под такими большими ударами, пережить которые всегда трудно, но реально, как в начале бы не твердилось, что будет невозможно.       — Береги себя, пожалуйста. И звони, если что, — напоследок рыжеволосый приобнимает, вдыхая будто последний воздух.       — Да, спасибо, — голос Лизы звучит как-то тепло, приятна даже такая забота. И улыбалась бы, но не выходит почему-то совсем.       — Ну, пока.       — Пока.       И маленький силуэт с русыми волосами, что так небрежно развеваются на ветру, уже заходит в подъезд, словно закрывая всё и навсегда. А Кашин, прежде чем уйти, снова курит, слишком уж нервничает, сейчас готов тоже выкинуть хоть пачек десять, лишь бы хоть в чём-то разобраться.

***

      Неред заходит домой совсем тихо, стараясь без каких-либо звуков прикрыть дверь. Разувается, проходит в квартиру, видит заснувшего на диване Юлика и выдыхает. Только не сейчас слушать все эти претензии, пытаться остановить очередной скандал и самой срываться. Сейчас наоборот хочется к кому-то прижаться да рассказать обо всём, что так тянет душу до костей позвонка какой-то слишком твёрдой резинкой, не даёт сил кричать, также как и не оставляет права сделать нормальную передышку от этого всего, беспощадно вертящегося вокруг.       Чистое полотенце, едва тёплая вода, которую и настраивать не было особой цели, даже поначалу случайный громкий всхлип. Потом закусанные губы и слёзы. Опять. Давно ведь не плакала так много, а сейчас чувствует, как сама истерика застревает в горле. Хочется закричать, что есть силы, раствориться просто от потерянности, либо, в крайнем случае, утопиться в ванной, здесь, не думая. Казалось, страшный сон заканчивался постепенно, а это была только мизерная часть начала.       Кашин тоже боится разбудить собственную даму, передвигаясь по квартире максимально тихо. Успевает как-то долго покурить на кухне, выбросив аж три сигареты, добавить везде, где только удалось, Лизу. Полистать её фотографии и понять, что неумолимо было к ним вовсе не время, а сами они и гордость.       После заходит в ванную, решая напоследок перед сном умыться. Смотрит в зеркало, а перед собой видит, как бы странно то ни звучало, совсем не себя. Оказывается, так смог измениться, хотя не вдумывался раньше. Под глазами огромные синяки, губы как-то даже подёргиваются, а на вид и правда живой труп. Нужно ведь что-то делать, нужно срочно что-то делать…       Включённая холодная вода в раковине, набирающие её ладони и наклон, дабы смыть хотя бы усталость с глаз.       Резкий удар, будто толчок куда-то в лёгкие, становится вновь чересчур трудно дышать, пока руки обнимают плечи, в попытках сделать что-то, дабы отпустило. Однако вырывается кашель, который прожигает гораздо хуже. Выхарканная кровь довольно быстро смывается водой, оставаясь лишь слегка на губах. Зато словно отпускает. Становится совсем не смешно. Да и кто смеялся?       Карие глаза уже вновь смотрят в стекло, стирая пальцами грубо-красного оттенка кровь.

А лучше и правда не стало.