Слёзы Лимба: Книга вторая

Декабрь, 1927

В тесной палате психиатрической лечебницы царил полумрак. Сквозь узкую щель окна, больше похожего на бойницу в средневековом замке, не пробивалось ни лучика. Единственным источником света служила керосиновая лампа. Ее тусклое пламя отбрасывало на стены причудливые тени, превращая убогую обстановку — железную кровать с продавленным матрасом, умывальник с треснувшей эмалью, старый скрипучий стул у шаткого стола — в декорации кошмарного сна. Ричи, сидя на кровати, казался призраком, затерянным в этом царстве теней. Поначалу юноша придвигал лампу ближе, словно отгоняя невидимого монстра в углу комнаты. Но со временем привык и мог часами сидеть в самых темных местах палаты, наблюдая за мерцающим пламенем. Сейчас он рисовал карандашом, выводя на бумаге замысловатые узоры. Рисование — единственное, что ему разрешили, да и то после долгих препирательств персонала и тщательного осмотра самого инструмента. Здесь к безопасности пациентов подходили… своеобразно. Любой, даже самый безобидный предмет мог стать в руках душевнобольного оружием. Вилки привязывали к столам цепями, ножницы хранились в запертом шкафу главной медсестры, а острые углы мебели старательно сглаживали, дабы предотвратить возможные несчастные случаи. Карандаш, тщательно обточенный санитаром до состояния безобидного огрызка, казался верхом дозволенного. Ричи был образцовым пациентом этой лечебницы. Тихий, как мышь, покорный, словно безвольная кукла. Он не буянил, в отличие от многих обитателей этого мрачного места, где за толстыми стенами эхом разносились крики, плач и безумный хохот. Ричи беспрекословно принимал пищу, выложенную на эмалированной тарелке (вилки, разумеется, не полагалось — безопасность превыше всего), и покорно проходил все назначенные процедуры, какими бы неприятными они ни были. Приступы паники, бушевавшие в нем первую неделю, утихли, словно их и не бывало. Даже седативные препараты, от которых многие пациенты впадали в прострацию, на Ричи действовали слабо. Врач, пожав плечами, отменил лекарства за ненадобностью. Первый месяц после той истории в полицейском участке Ричи провел в изоляторе. Не столько из-за диагноза, сколько из-за рекомендаций тех, кто его сюда определил. История, когда девятнадцатилетний мальчишка, ворвавшись в участок с револьвером в руках, устроил стрельбу, требуя встречи с детективом Татьяной Хапперт, облетела весь Лондон. Обошлось без жертв — Ричи целился в потолок, да и револьвер, как позже выяснилось, был заряжен холостыми. Но инцидент замяли, дело засекретили, а Ричи по настоянию неких влиятельных лиц отправили на лечение в эту клинику, славившуюся своими драконовскими порядками. Впрочем, в изоляторе Ричи вел себя тише воды, ниже травы. Ни вспышек гнева, ни приступов паники. Он был похож на загнанного зверька, затихшего в ожидании неизвестности. Одна лишь улыбка Ричи выдавала бурю, бушевавшую в его душе — холодную, злую, не сулящую ничего хорошего. Его лечащий врач, Марк Аддерли, был озадачен. С одной стороны, перед ним сидел обычный юноша, худощавый, с копной непослушных светлых волос и глазами, казавшимися на бледном лице неестественно большими. Замкнутый, напуганный, застрявший где-то между детством и юностью. Типичный пациент его клиники, одним словом. Но к Ричи ни один из привычных методов лечения явно не подходил. — Удивительно… — бормотал Аддерли, сидя в своем кабинете и перелистывая историю болезни Ричи. — Я сталкивался с истерией, с шизофренией, с самыми тяжелыми формами психоза, но это… Он потер уставшие глаза. Случай Ричи не давал ему покоя. Доктор перечитал заключение психиатра, проводившего предварительное обследование: «крайне нестабилен, склонен к неконтролируемым вспышкам эмоций, потенциально опасен». Все верно, на первый взгляд. Но за месяц, проведенный в клинике, Ричи не проявил ни капли агрессии. Тихий, покорный, он словно отгородился от мира невидимой стеной. Лишь иногда, во время сеансов, Аддерли удавалось заглянуть за эту стену, и каждый раз он отступал, пораженный и напуганный. Дело было не в психическом расстройстве как таковом. Ричи не был болен в привычном понимании этого слова. Аддерли догадывался, что имеет дело с чем-то иным, с какой-то аномалией, проявлением темных, неизведанных сил, дремлющих в глубинах человеческой психики. Он вспоминал их первую встречу, взгляд Ричи — пронзительный, тяжелый, будто проникающий в самую душу. Тогда он списывал это на шок, на стресс, пережитый мальчиком. Но теперь понимал, что ошибался. Ричи намеренно выстраивал вокруг себя этот невидимый барьер, использовал свое восприятие как щит и оружие одновременно. В те редкие моменты, когда Аддерли пытался приблизиться к запретным темам, он чувствовал себя насекомым под микроскопом. Ричи словно видел его страхи, его слабости, самые потаенные мысли, и использовал их против него. — Расскажешь о себе, Ричи? О семье, о доме… О том, что ты видел в тот день в полицейском участке, — попросил Аддерли во время одной из последних их встреч, стараясь говорить мягко, почти ласково. Он задавал этот вопрос уже целую сотню раз, и каждый раз юноша отвечал совершенно иначе, показывая ту часть себя, от которой у доктора невольно вставали волосы дыбом на его лысеющей макушке. Они, как и всегда, сидели в кабинете Аддерли, окна были плотно задернуты тяжелыми шторами, и комнату наполнял полумрак, разгоняемый лишь светом настольной лампы. Ричи, до этого спокойно листавший книгу с иллюстрациями птиц (единственное чтиво, дозволенное пациентам), резко поднял голову. Его лицо, обычно болезненно бледное и немного отрешенное, будто ожило, в глазах блеснули странные огоньки. Он несколько секунд молча смотрел на Аддерли, и тот, встретившись с ним взглядом, невольно съежился, словно его пронзило ледяным ветром. — Вам каждый раз так интересно задавать мне этот вопрос. А я будто должен делать вид, что слышу его впервые. Зачем вам это? — голос Ричи был тихим, переходящим в полушепот. — Вы же все равно мне не поверите. Никто не верит. Думают, реальность — это то, что можно потрогать, измерить, записать в ваши умные учебники. Он закрыл книгу, резко бросив её на стол. — А как же сны, доктор Аддерли? — продолжал Ричи, не дожидаясь ответа. — Вы же видите сны, доктор? Чувствуете, как тонкая пленка реальности растворяется, и вы проваливаетесь в бездну, где нет ни времени, ни законов, ни вашего драгоценного здравого смысла? Аддерли попытался что-то сказать, но горло словно сжало невидимой рукой. Он чувствовал, как пот выступил у него на лбу, хотя в кабинете было прохладно. — Вы боитесь этой бездны, доктор. Боитесь того, что может таиться в ней. Но вы забываете, доктор, бездна тоже смотрит на вас. И она знает все ваши секреты. Ричи откинулся на спинку стула, и в тот же миг напряжение исчезло. Он снова стал похож на обычного скучающего парня. Но Аддерли еще долго сидел, не шевелясь, чувствуя, как холодная рука страха сжимает его сердце. — Иногда, — произнес Ричи, качая ногой и разглядывая кончик своего ботинка, — мне кажется, что вся наша жизнь — всего лишь сон. Сон кого-то очень большого и страшного. И мы для него — как эти птицы в вашей книжке. Он ткнул пальцем в закрытую книгу, лежавшую на столе. — Он разглядывает нас, изучает, пытается понять. А потом… Ричи резко щелкнул пальцами. — Закрывает книгу. И нас больше нет. Аддерли попытался взять себя в руки, напомнить себе, что он врач, что перед ним всего лишь душевнобольной мальчишка девятнадцати лет. — Ричи, это всего лишь слова, — проговорил он, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно и уверенно. — Фантазии. Не нужно бояться того, чего нет. — А вы уверены, что Его нет? — голос Ричи вдруг прозвучал совсем рядом, хотя мальчик не двигался с места. — Вы же ничего не знаете о том, что находится по ту сторону. Ричи медленно поднял голову, и его глаза, казалось, видели насквозь, проникали в самые темные уголки сознания доктора. — Или вы уже видели это? — прошептал он. — Видели то, что не предназначено для глаз человеческих? Аддерли резко вскочил, опрокинув стул. Комната закружилась перед глазами. Воздух словно выкачали из легких, заставив его хватать ртом несуществующий кислород. Глаза Ричи… Боже, его глаза! Они были черны, как два куска полированного обсидиана, в которых отражалась сама бездна. Аддерли попытался отвести взгляд, но не смог. Что-то держало его, пригвождало к месту, заставляя смотреть в эту черную пустоту, заглядывать в лицо собственного кошмара. — Нет, — только и смог выдавить он, пятясь к двери. Споткнувшись о край ковра, Аддерли чуть не рухнул, но тут же выпрямился, схватившись за край стола. Дрожащей рукой он дернул дверь, выскочил в коридор и бросился прочь. Он бежал, задыхаясь, пока не уперся в стену в конце коридора. Прислонившись к ней, Аддерли медленно сполз на пол, все еще не в силах поверить в то, что только что произошло. Этого не могло быть. Он, опытный психиатр, проводивший годы в обществе душевнобольных, впервые испытал настоящий ужас. Ужас, исходящий не от безумия, а от чего-то гораздо необъяснимого, нечеловеческого. Ричи был для него загадкой, запертым на тысячи замков сейфом. За месяц, что мальчик провел в клинике, Аддерли так и не приблизился к разгадке. Интерес к Ричи исходил сверху, от неких влиятельных людей, чьи имена не назывались вслух. Они лично доставили Ричи в клинику, передав в руки Марку Аддерли толстую папку с делом мальчика — на каждой странице стоял гриф «Совершенно секретно». Вместе с делом были предоставлены четкие инструкции: список вопросов, расписание приемов, план лечения. Вопросы касались прошлого Ричи, его семьи, каждого, кто был с ним связан. Но юноша молчал. Прошел месяц, терпение незнакомцев истощилось. — Неделя, Аддерли, — процедил ледяным тоном человек в сером костюме во время их последнего разговора. — У вас осталась неделя. Иначе можете попрощаться с вашей должностью. Отчаяние толкало доктора на безрассудные поступки. Холодная вода считалась в клинике одним из наиболее действенных методов лечения душевных недугов. Она успокаивала буйных, приводила в чувства заблудших в лабиринтах своего разума. По крайней мере, так утверждали старшие медбратья, пожилые, суровые люди, помнившие еще времена, когда психиатрия была ближе к средневековью, чем к науке. Аддерли и сам не раз прибегал к этому методу, но каждый раз чувствовал себя скорее палачом, чем врачевателем. Он приказал санитарам отвести Ричи в ванную. — Держите его крепче, — скомандовал он, стараясь не смотреть на худое, дрожащее тело мальчика. Процедура длилась недолго, но для Аддерли каждая минута превратилась в вечность. Он слышал сквозь закрытую дверь плеск воды, глухие голоса санитаров и тихий, почти беззвучный смех Ричи. Смех, от которого кровь стыла в жилах. — Говори же! — рявкнул Аддерли, когда Ричи, закутанного в жесткое полотенце, выволокли из ванной. — Что они хотят знать?! — Марк не сомневался: юноша прекрасно понимал, о ком идет речь. Именно поэтому он так упорно молчал. Именно поэтому его сопротивление было настолько сильным. Ричи медленно поднял голову, струйки воды стекали по его лицу, волосы прилипли ко лбу. Он улыбнулся — медленно, жутко, словно бросая вызов. Аддерли не знал, что делать. Семь дней. Семь дней до того, как его вышвырнут из клиники, а к Ричи придут другие, те, кто не будет церемониться. Кто этот мальчишка? Чей он секрет хранит? И что он такое на самом деле? Ричи дрожал, тяжело дышал, в безумстве бегал глазами, с трудом стоял на ногах. Но не сказал ни слова.

***

Часы в холле лечебницы пробили полночь. В коридорах царила тяжелая тишина. Лишь издали доносились приглушенные стоны, да металлический лязг кроватей. Марк Аддерли не спал. Он ходил взад-вперед по своему кабинету, как загнанный зверь. Решение, к которому он пришел, было продиктовано отчаянием, страхом и уверенностью, что другого выхода нет. Ричи нужно было сломать. Он нашел шестерых санитаров в курилке, за бесконечной партией в домино. Те беспрекословно последовали за ним. В глазах их Аддерли не увидел ни удивления, ни неодобрения. Лишь тупую покорность, выработанную годами работы в этом заведении, где человеческая психика воспринималась как сломанная кукла, которую можно починить лишь грубой силой. В одной из процедурных комнат, пустовавшей с тех пор, как доктор Гилберт уехал лечить нервы к морю, санитары расстелили на полу простыню. Большую, пропахшую хлоркой. Аддерли ненавидел себя за то, что делал. Но желание выбить из мальчика правду, во что бы то ни стало, было выше его чувства сострадания. — Берите его, — скомандовал он, когда Ричи, сонного, выволокли из палаты. — И держите крепче. Шестеро санитаров растянули простыню, словно паутину, встав вокруг неё плотным кольцом. Аддерли кивком указал на центр простыни. Двое санитаров, не церемонясь, бросили туда светловолосого парня. Тот даже не вскрикнул, лишь удивленно моргнул, пытаясь сориентироваться. — А теперь вверх, — скомандовал Аддерли. Простыня вспухла белым холмом, Ричи испуганно взвизгнул, когда его тело оторвалось от пола. Санитары, действуя слаженно, подбросили простыню еще выше, мальчик на мгновение завис в воздухе, прежде чем с глухим стуком рухнуть обратно. Он пытался ухватиться за ткань, но все было тщетно. Лицо Ричи скрутило от боли, он хрипло застонал, когда его тело, описав в воздухе дугу, вновь обрушилось вниз. — Хватит, — тихо сказал Аддерли, когда Ричи в очередной раз беззвучно рухнул на простыню. — Оставьте его. Он медленно подошел к Ричи и склонился над ним. Мальчик не шевелился. Худое тело, обнаженное до пояса, было усеяно темными пятнами — синяки на ребрах и спине проступили уже во всю силу, плечо неестественно выпирало под кожей. Лицо Ричи было бледным, на виске алела вытянутая рана. Аддерли с отвращением ощутил, как в нем вновь шевельнулось что-то похожее на сочувствие. — Ты ведь знаешь, я хочу тебе только добра, — медленно проговорил он, каждое слово давило ему на грудь тяжелым камнем. — Но ты не оставил мне выбора. Мы с тобой оказались в крайне щекотливом положении. Аддерли присел на корточки рядом с Ричи, стараясь не смотреть на его изуродованное тело. — Не знаю, чем ты так заинтересовал тех влиятельных шишек из правительства, — продолжал он, понизив голос до шепота. — Но их терпение на исходе. Либо ты, либо я. Так что советую тебе рассказать мне все в деталях. И как можно скорее. Он умолк, ожидая реакции, но Ричи продолжал молчать. — Наши беседы с тобой носили крайне занимательный характер, — Аддерли попытался придать своему голосу нотки теплоты. — Но тебе ведь наверняка известно, что твое молчание не может длиться вечно. Я ценю свое место в этой лечебнице. И не позволю тебе что-то испортить. Аддерли резко встал, словно решив закончить разговор. Он оглядел процедурную и поморщил нос от едкого запаха карболки. — У тебя есть время подумать до утра, — бросил он, направляясь к двери. — Надеюсь, ты примешь правильное решение. — Марк! — звонкий женский голос, словно удар кнута, заставил доктора вздрогнуть и резко выпрямиться. У двери стояла высокая женщина в белом халате с гордо посаженной головой и темными, гладко зачесанными волосами, убранными в аккуратный пучок. Санитары, до этого стоявшие вокруг Ричи безмолвным забором, мгновенно растворились, словно их и не было. И Аддерли остался один на один с этой дамой, чье лицо горело огнем от гнева. — Что ты творишь?! — в голосе женщины звучала такая ярость, что у Аддерли задрожали колени. Она подошла к мужчине и оттолкнула его от Ричи резким движением. — Какой же ты жалкий, Марк! — Мария, прошу, не вмешивайся, — слова Марка прозвучали как жалкое блеяние. Присутствие жены всегда действовало на него отрезвляюще, особенно сейчас, когда он сам с трудом узнавал себя в этом озлобленном, потерявшем всякий контроль человеке. — Ты же знаешь, это не просто ребенок… — Он еще мальчик, Марк! — в голосе Марии, обычно сдержанном, теперь слышались истерические нотки. Она опустилась на колени рядом с Ричи, ее пальцы осторожно коснулись ссадины на его виске. — Посмотри на него! Что вы с ним сделали? Кем ты стал? — Они дали мне срок, — прошептал он, опуская глаза. — Неделя, Мария. Потом… Потом придут другие. — Пусть приходят, — отрезала она, не отрывая взгляда от избитого Ричи. — Ты действительно веришь, что все это — простыни, ледяная вода, — поможет ему? Что так ты изгонишь из него демонов? Аддерли молчал. Он и сам не знал, во что верить. В своем отчаянии он был готов хвататься за любые методы, даже самые варварские, забыв о том, что клялся лечить души, а не калечить их. Ричи снова заставил его почувствовать себя жалким, беспомощным, уязвимым. Доктор не смог сдержать своих эмоций, не запретил себе совершать действия, которые вновь вернули в эти стены крики. Мария была права, она вновь открыла ему глаза, вытащила из пучины безумия, в которую он чуть не погрузился вместе с Ричи. Аддерли опустил голову, глядя на свои руки. Руки врача, которые должны были лечить, а не калечить. «Что со мной происходит?» — с отчаянием подумал он. — «Неужели за годы работы в этой лечебнице, среди безумия и отчаяния, я и сам начал сходить с ума?». Взгляд Марии перед тем, как она увела Ричи, говорил о многом. Не было в нем прежнего уважения, даже сострадания. Лишь холодное презрение и что-то похожее на… страх? Да, он явно видел страх в ее глазах. Но не за себя, а за него, за Марка. Как будто она впервые увидела в нем не любимого человека, а чудовище, способное на жестокость.

***

Ричи сидел в своей палате, склонившись над столом. Карандаш в его руках быстро скользил по бумаге. Так было всегда: после очередного сеанса «лечения» Ричи замыкался в себе, искал утешения в рисовании. Он остановил движение карандаша и с такой силой прижал его к листку бумаги, что грифель не выдержал столь сильного давления и треснул. Ричи отбросил его в сторону и оперся спиной на спинку стула, прикрыв глаза. На его теле по-прежнему виднелись ушибы и кровоподтеки, они покрывали практически каждый сантиметр кожи. Парень встал со стула и принялся ходить по палате взад-вперед. Его хождения продолжались довольно долго и были прерваны звуком открывающейся двери. В комнату вошла Мария. Ни халата, ни чепца — на ней было простое темно-синее платье с белым воротником. Она тихо прикрыла за собой дверь и прислонилась к ней, наблюдая за Ричи. — Здравствуй, — мягко проговорила она. — Как ты себя чувствуешь? Ричи остановился, повернувшись к ней лицом. — Ваш муж в бешенстве, — тихо произнес он. — Из-за меня. — Мой муж совершил одну из главнейших ошибок в своей жизни, — с виноватым выражением лица ответила Мария. — Он посвятил большую часть своей жизни психиатрии. Именно он сумел навести в этой лечебнице хоть какой-то порядок. Но еще ни один из прибывших сюда пациентов не был столь… необычным, как ты. Твоя личность серьезно заинтересовала очень влиятельных людей. И они поставили моему мужу ультиматум. Он должен был узнать о тебе все. Но ты не ответил ни на один вопрос. И тогда им завладел страх. Марк начал бояться, что из-за твоего молчания его просто лишат работы. Теперь вся эта ответственность лежит на мне. — Вы не послушаете этих людей, — в глазах Ричи мелькнул страх. — Не станете отдавать меня им. — Я хочу тебе помочь… — Мария осторожно подошла к нему и улыбнулась. — Узнать, что же случилось с тобой. — Их интересую не я, — Ричи отступил назад. — Их интересует кое-кто другой… Я лишь связующее звено. — Ты попал в плохую компанию? Подружился с кем-то, кто представляет опасность для нашего государства? — Нет. Этот человек представляет гораздо большую опасность. И они его боятся, хотят уничтожить раз и навсегда. Только им неизвестно, как это сделать. — Если ты мне расскажешь об этом человеке, мы сделаем все, чтобы он не навредил тебе. Пока я рядом, ты в безопасности. Обещаю, я не позволю, чтобы кто-то тебя здесь и вне этих стен обидел. Ты под моей защитой. — Вы мне напоминаете одну женщину, — на губах Ричи промелькнула бледная улыбка. — Она тоже обещала мне защиту… Но эти люди не подпустили ее ко мне ни на шаг, спрятали меня здесь и вряд ли когда-нибудь выпустят. И даже вы не сможете что-то изменить. Вы против этих людей бессильны. На данный момент вы ничуть не лучше своего мужа. — Что ж, — вздохнула Мария. — Я не буду тебе больше надоедать. Хочу лишь, чтобы ты уяснил одну вещь. Тебе не удастся слишком долго прятаться и надеяться только на себя. Рано или поздно тебе понадобится помощь. И твой брат уже не окажется рядом. Лицо Ричи мгновенно побледнело. — Думаешь, тебе удастся скрывать свою тайну за чужим именем вечно? — Мария улыбнулась, и в этой улыбке не было ни тени теплоты. — Я очень долго не могла понять, почему в твоем личном деле столько пробелов. Но потом я решила заглянуть в архивы. И нашла очень интересную информацию. Кристофер Ричард Стрингини умер в 1917 году в возрасте восемнадцати лет. Да, у тебя с этим молодым солдатом могло совпасть имя, но вот имена родителей… У Криса был младший брат. Его звали Уильямом. На данный момент Уильяму исполнилось девятнадцать лет. — Если вы все обо мне знаете, зачем же задаете столько вопросов? — Как я поняла, эти люди интересуются смертью твоих родителей, — продолжила Мария, не обращая внимания на его слова. — Которая наступила в результате, скажем так, крайне странных обстоятельств. Под подозрением был ты. Именно тогда ты взял имя своего умершего брата. Это был 1919 год, восемь лет назад. Что же произошло, Уильям? Почему одиннадцатилетний мальчик решается на подобный поступок? — Я — это он. Мы с ним — одно целое, — прошептал Ричи. — Вы не поймете… Никто не поймет. — Твоя мать несколько раз писала заявление в полицию на своего мужа, — продолжала Мария, словно не слыша его слов. — Это было еще до того, как Крис ушел на фронт. У них были сложные отношения. Твой отец был человеком… вспыльчивым, жестоким. Она замолчала, всматриваясь в лицо Ричи, пытаясь уловить хоть какую-то реакцию. — Как он относился к тебе, Уильям? — спросила она тихо. — Он любил меня, — голос Ричи дрогнул. — По-своему. — А Крис? — Мария наклонилась ближе, ее пальцы легко коснулись руки Ричи. — Он оберегал тебя? — Крис… — Ричи зажмурился, словно пытаясь отогнать какое-то воспоминание. — Крис всегда был рядом. — До самого конца? Ричи ничего не ответил. Он сидел, склонив голову, и лишь по тому, как дрожали его плечи, Мария понимала, что он плачет. — Уилл, — мягко проговорила она, — я знаю, тебе тяжело. Но ты должен мне все рассказать. О том, что произошло в ту ночь. О том, что случилось с твоими родителями. О том, как там оказался твой брат. — Вы хотите выяснить, что из обыкновенного мальчика сделало… монстра? — Ричи резко поднял голову, и его глаза, сухие, блестящие, встретились со взглядом Марии. — Знаете, я и сам хочу это знать. — Уилл, ты был единственным, кто видел смерть своих родителей. Единственным свидетелем. Увиденное наложило на тебя огромный отпечаток. Разрушило твою психику. Я хочу понять, что творится у тебя внутри. И я выясню это. Не с помощью насилия. Мне не нужно, чтобы ты страдал. Я хочу лишь одного. Чтобы твоя душа наконец-то обрела покой. Ричи снова опустил голову, пряча лицо в ладонях. В палате воцарилась тишина, нарушаемая лишь его приглушенными всхлипами. Мария ждала, не торопя. Она знала, что рано или поздно он заговорит. — Я слышу музыку, — прошептал он вдруг. — Музыку? — Мария нахмурилась. — Она играет где-то рядом, — Ричи внимательно посмотрел в сторону двери. Его лицо резко исказилось гримасой ужаса. — Они идут! — прохрипел он. — Они уже здесь! Мария рефлекторно обернулась и стала прислушиваться к звукам снаружи. Но в коридоре была абсолютная тишина. — Кто они, Уилл? Ричи медленно повернул к ней лицо, и в его глазах, широко распахнутых, лихорадочно блестящих, она впервые увидела безумие. — Мертвые, — прошептал он. — Они пришли за вашим мужем…