Звуки тишины

      Некоторые чувства описать очень сложно, почти невозможно, особенно когда сам их не понимаешь. Что бы мог он ответить на вопрос о своих ощущениях? Наверное, он бы все же не смог найтись в словах, задыхаясь в эмоциях, бесшумно открывая рот и беспомощно глотая воздух. Эти ощущения были сродни комку сухих слез в горле, подступающих, но все никак не застилающих глаза, словно это были чьи-то фантомные пальцы, крепкой хваткой нашедшие цель на некогда порезанной шее. И словно был маленький теплый шарик, но тяжелый, будто свинцовый, в самом центре груди. Казалось, весь мир, все время, весь замысел Вселенной сошелся в одной этой точке, и все мирское отошло на второй план. Что было это? Как назвалось это чувство? Наверное, это была душа.       Можно ли осмелиться назвать нечто столь абстрактное как душа чувством? Он не знал. Но это и не было для него важно. Если это был сон, наверное, он бы предпочел не просыпаться, ведь впервые за долгие годы после войны почувствовал это — то, что предположительно и было его душой.       — Я знаю, как ты к ней относишься, но это очень полезно для тебя сейчас, это идеальный состав для восстановления и сил, и чакры, — неуверенный, даже слегка виноватый голос матери вывел Наруто из размышлений, перед ним на столе оказалась тарелка с кашей, больше напоминающей что-то серое, мертвое и неопознанное, — съешь хоть чуть-чуть, в этот раз она супер-полезная, ттебане.       Конечно, вид этой жижи не смутил Наруто, впрочем, как и реакция тут же побледневшей и отодвинувшейся сестры. Она-то точно знала вкус этой субстанции, и даже одного вида этого ей хватало, чтобы ее иммунная система начала работать с бешеной скоростью сама по себе, лишь бы не есть эту целебную гадость. Поэтому дети в семье Намиказе никогда не болели. Наруто даже так был счастлив, он сидел за столом в доме, о котором всегда мечтал, и нежный голос матери ласкал его слух. Чувство счастья смешивалось с ощущением зыбкости мира, что все еще казался сном, и притупившаяся боль все так же маячила где-то на фоне, давно уже и крепко пустив корни в его сердце. Но даже она не способна была сломить его веру. И даже ужасный вкус отвратительной каши был приятен ему, ведь ее приготовила мама. Признаться, каши, как и любое детское здоровое питание, Кушина готовила, скажем так, сносно, а вот особые, полезные каши, как аналог медицинских пилюль, если честно, просто ужасно. Она старалась как могла, но ничего вкусного обычно не получалось, зато лекарственный и восстановительный эффект был просто убойным. Мелкий Наруто всегда был привередлив в еде и готовил завтраки сам, Мито же предпочитала хлопья. И каково же было удивление женщины, когда ее сын попросил у нее еще одну порцию каши, за пару секунд умяв первую тарелку. Еще порцию этой, несомненно, полезной и здоровой склизкой жижи явно отвратительного вкуса.       — Ты что, правда хочешь еще?! — ее удивлению не было предела, когда сын протянул ей пустую тарелку, улыбаясь, веселым, довольным взглядом смотря ей прямо в глаза. В нем больше не было робости и привередливости.       Получив еще одну порцию странной серой субстанции, по вкусу чуть напоминавшей пилюли Сакуры, но только чуточку вкуснее, Наруто вернулся за стол. Его волосы уже почти высохли, да и самочувствие заметно стало улучшаться. Так должно было быть само по себе или все дело в целебной каше, он не знал, но все равно ел ее на всякий случай побольше, причем довольно бодро. После двух лет службы преимущественно на одних гадких энергетических пилюлях и целых двадцати лет совокупно питания одним раменом, Наруто вообще не знал, что такое «привередливость в еде», и это еще ничего не говоря о похлебках из жуков на горе Мьебоку. Но если уж сравнивать, то после пюре из личинок с комариным соусом эта слизкая каша была очень, очень даже вкусным блюдом.       — Тебе что, правда нравится? — бледная сестра во все глаза смотрела на него, уплетающего неопознанную серую материю за обе щеки, с каким-то суеверным ужасом. Наруто лишь активно утвердительно закивал головой, его жизнь в принципе научила радоваться всему, что давали, притом бесплатно, и особо не воротить носом.       Поддаваясь любопытству, Мито, робея душой, пододвинулась ближе, взяв чайную ложечку. Зная обычную реакцию своего брата на этот целебный кладезь витаминов и полезных веществ, она начинала подозревать что-то неладное, ведь он ел с таким аппетитом, будто в его тарелке было что-то съедобное. Кушина же просто грузно осела на стул в состоянии глубокого шока и ошалело смотрела на патлатое чудо, которое будто месяц не кормили. Такой реакции она явно не ожидала. Мито аккуратно ложечкой ковырнула неопознанную материю в тарелке брата и неуверенно попробовала ее. Предательски дернулся глаз и вдруг резко замер, зрачки сузились в две маленькие точки. Она побелела еще сильнее и, все же проглотив кусочек, покрылась заметной непроизвольной дрожью. Лицо ее измученно скривилось. Любимые хлопья попросились обратно, поскорее стараясь покинуть тело, как уже исчезнувшие любовь к жизни и вера в психологическое здоровье брата. Последний же с удивлением смотрел на нее, прищурив правый глаз. Эта реакция была для него странной. Нормальная же каша, примерно на уровне пилюль и батончиков полевого питания АНБУ, которые, кстати, даже в его мире изготавливались именно по рецепту Кушины из-за уникального энергетического состава. Изобрела этот рецепт женщина совершенно случайно на обязательных медицинских курсах перед Третьей войной, прослушав задание и с перепугу накидав в кастрюлю все, что попалось под руку. Эффект, конечно, превзошел все ожидания, чуть морально не убив Минато и мгновенно вылечив его гастрит, но на курсы Кушину почему-то больше не пускали.       — Я же говорила, он с ума сошел, — недовольно проговорила девочка, сохраняя все еще кислое выражение лица. — Зато будет здоровым. Физически.       Спустя минут двадцать Кушина спустилась из своего кабинета с какими-то свитками и своей большой сумкой через плечо. Она явно куда-то торопилась, причем неожиданно для себя же. Как обычно, госпожа Намиказе-Узумаки не могла пожить для себя и семьи, убегая по срочным делам клана. Каждый раз, собираясь и бросая прощальный взгляд на детей, она чувствовала себя виноватой, недостойной называться матерью, но Минато всегда поддерживал ее, твердил, что они понимают, и хоть сами дети никогда не жаловались, Кушина не могла избавиться от гнетущего чувства вины.       Наруто лежал на диванчике в гостиной, чувствуя себя необычайно бодро и хорошо, будто выпил большой коктейль из энергетика и кофе и скурил сразу половину пачки сигарет после сорокачасовой смены на пограничной вахте. Да, и такое в его жизни было. Быстрые сборы матери он, как казалось, вообще не замечал.       «Необычная каша. Странная каша», — нехитрый ряд обрывистых мыслей скользил в голове парня, пока сестра с пыхтением пыталась расчесать его окончательно запутавшиеся патлы. Наверное, это был передоз полезности. Казалось, еще немного, и он засияет как неоновая лампочка.       — Наруто, Мито, мама уходит, — прокричала женщина, уже стоя в дверях и натягивая обувь; свитки, как обычно, валились при этом из рук и раскатывались по полу, слегка раздражая. — Нару, солнышко, покорми сестру ужином, если я опоздаю. Люблю вас. Пока-пока.       Как только дверь захлопнулась, Наруто повернул голову к сестре, лицо которой выражало крайнюю сосредоточенность. Он хотел рассмотреть ее, — ему было интересно все: ее жесты, характер, черты лица. И теперь, когда самочувствие улучшилось, это было возможно. Она была… похожей. Да, она была похожей на него. Но она была лучше, будто все то хорошее, что всегда было в Наруто, дали ей, да еще и больше.       Она была красива, насколько может быть красив ребенок, и очень обаятельна. Солнечная. Она была очень светлым ребенком с большими синими глазами и длинными красными волосами, собранными в аккуратный хвост. Косая челка с парой распущенных локонов делали ее сильно похожей на маму, хотя чертами лица и особенно разрезом глаз она явно походила на отца. Ангельски милый ребенок, и только подбитый нос, украшенный пластырем, и пара ссадин выдавали в ней ту еще забияку. Активная, талантливая, но в меру одинокая. Она даже улыбалась как Наруто, и за этой широкой улыбкой был свой крест. Она была ответственна. Ответственна за слишком многое. Мито росла с братом-инвалидом и важными, вечно занятыми известными родителями, чей авторитет нельзя было портить. Ее перетягивали как канат старейшины клана Узумаки и небольшой семьи Намиказе. Малознакомые женщины из именитых кланов якобы в шутку говорили, что вот растет хорошая невеста, и все спрашивали про планы Кушины на ее счет. Учителя хвалили и заискивали, всегда ставили в пример. Она получила максимум внимания за свою недолгую жизнь, и не мудрено было бы зазнаться, если бы все это было ей нужно. Если бы это ей льстило.       У нее почти не было друзей, да и ей не нужно было много. Большая часть класса завидовала ей, они болтали за ее спиной, так, чтобы она могла слышать. Одни ее считали выскочкой, пытались задеть, ведь никто не жалует любимчиков учителей. Другие так же, как и учителя, заискивали, видя для себя выгоду, но ей они были не интересны, хоть и было очень обидно. Она не очень хорошо разбиралась в людях, и все же фальшивые улыбки замечала легко. Присутствовали и те, кто всегда был искренен с ней, был даже один соперник. Впрочем, времени у нее на все это все равно не было. Вся жизнь ее была колесом из учебы, тренировок, работы по дому. Ведь ничего не дается легко, ничего не достичь одним талантом. Она упорно трудилась и занималась, ведь она была ответственна. Она — следующая глава семьи Узумаки.       Она ненавидела это, пытаясь преодолеть презрение к слащаво натянутым лицам, и улыбалась как могла, пытаясь скрыть дыру в том месте, где должно было быть что-то. Наверное, это должна была быть душа.       У Мито была часть недостающего пазла, у нее был лучший друг — Конохамару. Он же был ее самоназванным соперником. Моэги и Удон тоже были в ее глазах хорошими ребятами, и на этом перечень интересных для нее людей из их потока заканчивался. Наследница клана Узумаки всегда хотела похулиганить, побегать, пострадать ерундой и не прочь была подраться, если кто-то обижал ее друзей. Ей нравилось доводить вместе с Конохамару Эбису-сенсея до белого каления и особенно до такого состояния, когда он начинал путаться в криках «достопочтенный внук достопочтенного Третьего Хокаге, достопочтенная дочь достопочтенного Четвертого Хокаге», и становилось совершенно не понятно «кто чей дочь и кто кому какой Хокаге». Но, к сожалению, опять и опять приходилось возвращаться к тому, что для шалостей много времени не было.       Конечно, и родителей Мито очень любила, они были вторым пазлом, но, как и в случае маленького Наруто, они просто не успевали уделять ей достаточно внимания. Еще одной проблемой стала сама возложенная ответственность, ведь быть наследницей клана она ну совершенно не хотела. Девчонка хотела стать шиноби, и чтобы люди относились к ней как к обычному ребенку. Она хотела хулиганить, сражаться и добиться уважения своим именем, а не именем родителей. В идеале стать элитным джонином или даже уйти в АНБУ.       Третьим пазлом был ее брат — Наруто. Замкнутый, спокойный и упорный, он не улыбался ей, он в принципе улыбался очень редко, они даже не разговаривали никогда. Но именно с его помощью она смогла понять для себя две самые важные вещи в своей жизни: упорство решает все и то, что слова не нужны. Он вдохновлял ее быть сильной и не сдаваться. Он заботился о ней, не чрезмерно, не заискивающе. Наруто готовил ей еду, даже если она не просила, заплетал ее волосы, обрабатывал синяки и ссадины. Всегда упаковывал ей бенто перед Академией, не доверяя этот процесс маме, ведь она и так сильно уставала и всегда готовила вкусные обеды и ужины. В этом всём была какая-то особая любовь, но даже так он почему-то отдалялся от сестры и на контакт не шел.       И вот сейчас он вдруг показался ей таким родным и близким, таким простым и бесхитростным, что она не могла сдержать свое желание побыть с ним таким как можно дольше. Она отодвинула свои планы, домашнюю работу и расчесывала его волосы, думая, что если Наруто и правда сошел с ума, то она даже рада этому. А, может, наоборот? Может, он только сейчас стал нормальным, таким, каким он должен был быть, и всю свою жизнь жил сумасшедшим и скучным. Ей нужно было это, нужен был старший брат, который мог бы стать для нее опорой, забрать на себя часть гнетущей ответственности, да хоть просто побыть рядом.       Она покосилась на него и удивленно замерла, заметив встречный взгляд. Он никогда не смотрел на нее так уверенно, прямо в глаза. Она плохо разбиралась в людях, но этот взгляд… В нем было столько нежности и любви, необычайно искренней и глубокой, что Мито даже слегка вздрогнула от неожиданности. Она тоже, как и он, почувствовала тяжелый теплый шарик в груди. Была ли это душа? Или, может, они становились друг для друга душой?       На лице девочки расцвела улыбка, она слегка покраснела от счастья и сделала то, что не делала никогда в своей жизни — обняла брата, уткнувшись в его плечо.       — Я рада, что ты вернулся домой, что теперь ты такой… — она с усилием попыталась выдавить из себя нужные слова, но не смогла подобрать их и лаконично остановилась на достигнутом. — Такой.       Одного этого для Наруто было достаточно. Он думал, что привыкнуть к сестре будет сложно, но сомнения быстро исчезли. В этом лице, в этих глазах он видел черты родителей, он видел в ней себя. Давно шиноби не чувствовал себя таким нужным. Теперь у него была она, маленькая часть его возрожденной души. И он пообещал себе заботиться о ней всю свою жизнь, пока дышит. Он научится для нее жить в семье, ведь она была частью его мечты. Маленькая младшая сестра с похожей широкой улыбкой.

***

      Итачи давно не появлялся дома, оправдывая себя работой и прочими мелкими отговорками. Впрочем, родители и не настаивали. Они его понимали. Они тоже чувствовали это.       Теплый юго-западный ветер нежно коснулся щек, он летел откуда-то из Суны, неся с собой хорошие вести перемен на крыльях почтовых птиц. Конец долгой «зимы», скрип пера, и с каждой новой птицей печаль отступала, а боль в сердцах людей затмевалась надеждой. И только Итачи легче не становилось. Он не верил в мир и обещания. Политика была для него лишь трепом, ведь Суна считалась не самым честным игроком, да и Коноха была не лучше. Если бы его попросили описать свои мысли по поводу этого мира, наверное, он бы сравнил это с песочницей, в которой издавна дрались за лопатку два ребенка, и вот пришел рослый третий забияка. Делать нечего, дети объединились против общего врага, и пусть даже они победят и будут счастливы, сражаясь бок о бок, но суть останется неизменна, — лопатка всего одна. И эта лопатка — сфера влияния на территориях.       Суна хочет кусок леса с родниковыми источниками. Коноха, имеющая большую часть активов страны Рек и ее основной финансовый инвестор, — главный экспортер пресной воды, сельскохозяйственных культур и вооружения на Западе, ей не выгодно позволять Суне, основному покупателю, заполучить хоть часть зеленых территорий с плодородной почвой. И уже несколько десятилетий успешная политика сдерживания не только сводила на нет возможность аннексии ближних маленьких стран, но и создавала иллюзию мирного сосуществования на основе разделения труда. Мы вам воду и еду — вы нам ресурсы, лекарства и практически беспошлинный транзит. И все бы хорошо, если бы не страна Камня и ее попытки выйти на южный рынок. Звучит относительно просто, но на деле все было слишком запутано. Впрочем, Итачи и не лез туда. Главным для него всегда была Коноха, а остальной мир да пусть хоть пеплом покроется. У воинов не спрашивают мнение, их ведут на войну, и он шел с гордо поднятой головой за идеалы, которые считал правильными.       С той ночи, когда похитили Саске, прошло уже четыре года. Уже четыре года Итачи жил на временной квартире в трущобах, в доме, ветхие квартирки которого сдавали или отдавали навсегда как раз нуждающимся шиноби и поступившим в Академию сиротам. На первом этаже было общежитие (детский и подростковый секторы), а сверху одиночные блоки с гордым названием «изоляторы» для взрослых, имеющих трудности с жильем. Некогда в том мире, в одной из этих чудесных квартирок одиночного проживания обитал Наруто, и вот как раз для него название «изолятор» подходило как раз идеально. Как бы ни было иронично, в этом мире в том же обветшалом блоке жил Учиха, и ему название этажа, увы, тоже приходилось весьма кстати.       Итачи практически не выходил из дома без маски, погрузившись с головой в работу. Он чувствовал вину. Его терзало то, что он считал слабодушием. И как бы он не мучился, он не мог поступить так, как считал правильным. Вернее, он давно для себя все решил, просто нужное время еще не пришло. И он жил так, от работы к работе. Учиха никогда не сомневался в деле, но семью он очень любил, особенно брата, поэтому сердце его уже столько лет не могло позволить ему вернуться домой.       Саске не видел брата четыре года. Отец, некогда тренировавший младшего сына, окончательно махнул на него как на наследника рукой. Даже успехи в Академии его не особо волновали. Фугаку ждал, когда Итачи вернется домой. Сначала Саске не понимал, почему ушел брат, а отец больше не занимается с ним, ведь не обязательно владеть шаринганом, чтобы стать сильным шиноби. Так ведь? Но однажды, лет в девять, сидя в теньке на террасе, он стал свидетелем одного не самого приятного разговора родителей.       — Но, дорогой, подумай еще. Он очень талантлив и очень успешен в ниндзютсу, а глаза… — но договорить она не успела, ее резко прервал холодный и решительный голос.       — Это не твоя забота. Мы с Минато уже все решили.       На этом разговор себя исчерпал. Фугаку был человеком дела, он не трепался по пустякам и не любил тратить время попусту. И как бы он не любил жену, даже с ней он не особо проявлял нежность, особенно при других. Что уж говорить о детях, он никогда не проявлял своих чувств, сохраняя лицо гордого и принципиального человека. Он любил детей, особенно Саске, но по-своему, сухо на слова и эмоции. И просто не мог позволить отправить своего сына в бой без шарингана, одно его отсутствие было позором. Он одновременно и ценил сына как способного и усердного ребенка, но был так же и разочарован в нем, как в наследнике, как в своей опоре, как в будущем, что может повести за собой клан. Теперь он видел лишь один выход, а именно договориться с Хокаге и отправить Саске на бюрократическую службу в Конохе вместе с Наруто. Конечно, его сын не был в столь бескомпромиссном состоянии, как глухой мальчик, и, наверное, Фугаку, как и многие главы именитых кланов, посочувствовал бы Минато, если бы такой вот Наруто был один. Как иронично бы это ни было, но в молодом поколении наследников, как уже давно шептались по всей округе, было еще два больших разочарования: Хьюга Хината и Саске Учиха. Именно поэтому главы кланов обычно солидарно молчали, сходясь мысленно на том, что это их наказание за все грехи их семей. Тем не менее Фугаку все еще мог отозвать со службы своего старшего сына, более зрелого и перспективного, хоть тот и отказался от должности в пользу младшего и не горел желанием возвращаться домой, а Хиаши имел вторую дочь, причем очень способную и талантливую. Минато же такой возможности не имел и пролетал с вариантом укоренения своей маленькой семьи, впрочем, это его не сильно беспокоило. Клан Намиказе никогда не играл важной роли в политических играх Конохи.       Звуки стихли, и Саске остался один. Затуманенный взгляд зеленых глаз смотрел в небо, усеянное маленькими размытыми пятнышками. Он не знал пока, что решил отец на его счет, но удивлен не был. Просто было горько. Столько усилий, сил, стараний. Он готов был стать шиноби, он считался лучшим в группе, его огненные техники уже были на уровне генина и могли стать еще лучше. Почему? Почему отец не верил в него? Почему не дал шанс?       Потому что была война.       Потому что и Фугаку, и Минато с Хиаши видели войну. Они видели своими глазами боль и жестокость, они ее чувствовали, они ее приносили. Кто, как не они, прежде остальных чувствует новую войну на пороге и крысиный запах из облезлых подворотен своей же деревни. О, они не позволят своим детям, не полностью боеспособным, идти на войну. Только не они. Слишком много жертв и потерь уже пережили их сердца. И теперь им не оставалось ничего другого, как оставить своих детей в Конохе, выбрав для них незавидную долю офисного планктона. Но дети не знали об этом, у них были амбиции и мечты. Для них и бой был романтизирован честью и славой, достоинством, их именем, лицом. И только взрослые знали цену этому имени, построенному из крови и костей, и лицу, испещренному шрамами. Боевая слава — это золотой венец, открывающий все двери и дороги, но только от него несет гнилью сотни, тысячи загубленных жизней и стремлений. Они чувствовали эту ношу на себе, и вот на пороге мелькнула новая война, и холодные кривые пальцы ее потянулись к их шеям. И теперь Фугаку ждал возвращения Итачи домой.       Времени было не так много. Но дети не знали об этом.

***

      Понедельник начался весьма рано для Наруто. Будильник, оперативно свистнутый из спальни так и не пришедших вечером родителей взамен разрушенному падением старому, был выключен ровно за четыре минуты до звонка. Солнце уже встало, и циферблат показывал шесть часов. Вставать без будильника стало профессиональной привычкой, очень раздражающей по выходным, но полезной в будние дни и на миссиях, когда действовать надо в тишине. Мито еще сладко спала, сжимая во сне потрепанного одноглазого медведя, главного оппонента детства по спаррингам. Его она и била, и любила, и более того, не проиграла ему почти ни одного боя, если не вспоминать тот случай, когда во время нанесения очередного удара она поскользнулась на набитой ватой лапе, что предательски заскользила по паркету под тяжестью наступившей хозяйки, и стукнулась лбом об угол стола. И только маленький шрамик на левой брови напоминал о позорном детском проигрыше плюшевой игрушке.       Закончив утренние процедуры, Наруто, пытаясь подавить зевок, открыл шкаф и тут же изумился количеству одежды, она была новой, яркой и такой разнообразной, что он даже на секунду растерялся. У него за всю жизнь не было столько вещей. Вывалив тут же всю на пол, он пересмотрел кипу и даже не мог решить, что ему надеть первым. Узумаки давно не носил ничего столь колоритного, выбирая более нейтральные вещи для миссий. Теперь он мог вновь стать ярким, мельтешащим пятном на репутации Конохи. Действовать Наруто решил из уже привычной логики удобства для движений, кое-как из груды вещей были выужены черные бриджи, белая майка и светло-оранжевая куртка, молния которой тянулась даже на капюшоне, видимо, для полного сокрытия, если что. Нашивка клана Узумаки на спине очень аккуратно закрывала находившуюся там ранее нашивку клана Намиказе, что было заметно только если вывернуть куртку наизнанку. На капюшоне красовались по бокам два жабьих глаза. В детстве Наруто всегда слегка завидовал детям с такими необычными вещами, ведь стоили они не мало, а теперь у него была такая, и он был рад, как ребенок, даже несмотря на то, что душевно ему было двадцать, а по рангу шиноби некогда считался капитаном АНБУ. Новые и красивые вещички могут обрадовать любого. Парень сложил остальную одежду обратно в шкаф, причем так аккуратно, как никогда в жизни ничего не складывал. Он не хотел ее помять.       Уже одетый и более-менее окончательно проснувшийся, шиноби спустился вниз. Сестра все еще спала. Вчера он не особо успел с ней провести время, поскольку ей пришлось срочно уйти в обед, как только в окно залетела призывная ласточка с запиской, а вернулась Мито совсем поздно весьма уставшей и потрепанной, тут же поползя спать. Наруто не знал, кому принадлежала эта летающая посланница, но в чужие дела не лез, смиряя свое любопытство. Почти весь день в одиночестве он потратил на изучение дома и просмотр семейных фотографий, на которых другой он мелькал редко, а когда и присутствовал, то был угрюм или недоволен тем, что его вообще фотографируют. Хотя была и пара фотографий, где он улыбался или увлеченно что-то делал, но это были тайно сделанные фотографии Кушины, которая старалась запечатлеть своего сына в привычной для него обстановке. Оставшуюся часть дня Узумаки провел в подсознании, болтая с лисом и продумывая планы на перспективу, даже попытался поковырять печать, но она билась током, поэтому идею пришлось бросить до лучших времен. Но были и хорошие новости. За эту ночь прогресс в установлении контакта с миром для Курамы сдвинулся с мертвой точки методом проб и ошибок. Он все еще не мог общаться телепатически, но теперь имел возможность при желании видеть глазами Наруто все, что происходило снаружи, и при том абсолютно никаких выбросов лисьей чакры не наблюдалось.       Теперь же Узумаки хотел сделать что-то приятное для сестры, уставшей вчера на тренировке, хотя бы завтрак. Готовить он, правда, не особо умел, поэтому, постояв у открытого холодильника минут пять и не найдя молока для хлопьев, решил пойти по пути наименьшего сопротивления: намазать вареньем тосты и заварить рамен, накрошив в него сосисок. И если варенье нашлось быстро, как и хлеб с сосисками, то с раменом возникла загвоздка. Ни в одном из ящиков его не было. Приподняв в недоумении одну бровь, Наруто не поверил в реальность происходящего.       «Насколько мне известно, мама всегда любила рамен», — сосредоточенно подумал шиноби, взгляд его вновь стал необычайно взрослым и расчетливым, будто он был в разгаре битвы, а не на кухне. Он почесал подбородок и внимательно осмотрелся по сторонам. — «Если бы я был женщиной, куноичи клана Узумаки, где бы я спрятал рамен? Размер упаковки лапши в контейнере сто тридцать на сто шестьдесят миллиметров и пятьдесят пять по глубине, вес составляет примерно сто грамм, а если быть точнее, то от ста четырех до ста восьми. Упаковка в стаканчике сто сорок пять в диаметре и девяносто по высоте, примерно сто сорок грамм веса. Для хранения упаковок нужна достаточная площадь. Если я из клана Узумаки, то я мастер фуиндзютсу и могу не волноваться про размер хранилища. Но если я шиноби и очень люблю рамен, то я не буду прятать все запасы в одном месте. У меня есть дети, значит, я спрячу печати или заначки повыше и в том месте, куда им лезть не интересно».       С помощью нехитрых рассуждений, Наруто, действительно, нашел пару печатей хранилищ: одну, самую мудреную, под упаковками основы чудо-каши в верхнем ящике, одну в маминой косметичке, оставленной на полке у входа на кухню, и последнюю на дне цветочного горшка у холодильника.       «Угу, ныкаем лапшу в солидных размерах, да, мама? А я-то думал, в кого я такой. Это многое объясняет».       Наруто было знакомо это. Когда-то его запасы отбирала Сакура, которая пыталась перейти на правильное питание, а чтобы скучно не было и никто рядом не ел вкусную калорийную еду, подбить на это еще и Узумаки. Последний был не очень-то в восторге от идеи питаться воздухом и травой, поэтому выучил пару простейших печатей хранения и прятал свои запасы весьма искусно не только по своему дому, но и за его пределами. Всего у него было сорок восемь тайников, и за все время Харуно смогла найти и обезвредить только треть из них. И вот теперь Наруто шел по знакомому почерку, конечно, он знал, что тайников куда больше, но и этих трех ему было бы достаточно, если бы не одно «но». Его мать явно не обходилась простейшими печатями, и для их вскрытия необходимо было чуть больше, чем «ну, я изучал фуиндзютсу, чтобы прятать рамен, поэтому осилил только две страницы методички, ничего не понял, а потом попросил Какаши показать, как надо делать». Фуиндзютсу никогда не привлекали Узумаки, он не знал истинной силы данного искусства, да и примера в Конохе хорошего не было, поэтому никогда не стремился в эти дебри, основы которых лежали внутри старых пыльных книг в самом пугающем месте на планете — библиотеке.       Поиски продолжились, на часах было уже десять минут восьмого, как, наконец, под раковиной на кухне, в самом углу за мешком картошки были найдены три незапечатанных пакетика с лапшой, но, увы, принадлежащих самому низкому рангу в лично составленном рейтинге Узумаки. Рейтинг был прост в использовании и утвержден при поддержке известного кулинарного критика, поставщика редких упаковок и эксперта всея Конохи — Чоджи Акимичи. Если, например, коллекционная лапша для шиноби с запечатанными настоящими кусочками мяса, появлявшимися после открытия упаковки, соусом и редкими специями принадлежала рангу «SSS» или, как говорил сам эксперт, «триплэска», то обычные пакетики дешевого рамена из автомата со вкусами «морепродукты», «грибы шиитаке» и «кимчи», включающие лапшу и посредственные добавки приторного ароматизатора и усилителя неизвестного вкуса, принадлежали к низшему рангу «D» или «давай лучше сегодня поголодаем» и отвергались ценителями в пользу более-менее вкусного пакетика Доширака со вкусом куры, принадлежащего рангу «С», или пакетику с говядиной ранга «B». И, к сожалению, сейчас перед ним лежали пакетики с самыми противными добавками и одна нейтральная упаковка лапши «карри» ранга «С+».       «Это утка», — недовольно подумал Наруто, раздраженно поджав губы и смерив разочарованным, понурым взглядом низкоранговую, плебейскую лапшу. — «Кто-то запрещает маме есть лапшу быстрого приготовления, это ложный тайник для отвлечения внимания. Ну черт, могла бы хоть с курой положить. Ну и что мне делать с этими грибами?»       Делать было нечего, завтрак — это важный прием пищи перед насыщенным днем, его пропускать нельзя. Себе Наруто решил заварить лапшу с морепродуктами, как самую гадкую, а сестре оставил получше, ту, что со специями карри. И только он залил кипятком содержимое пакетиков, как на лестнице послышались легкие и весьма вялые шаги. Мито зевнула и, потирая правый глаз, вошла на кухню. Она была уже одета, но казалась такой сонной, будто только-только проснулась. Глаза ее предательски слипались. После вчерашней изнуряющей тренировки под руководством одной из старейшин даже восьми часов сна ей было мало.       — Охайо, нии-сан, почему ты так рано вст… — протянула младшая Узумаки-Намиказе, но резко прервалась и встала как вкопанная. Сонливость как рукой сняло, ошарашенными глазами, круглыми, как две монетки, она таращилась то на рамен, то на довольного брата, попивающего чаек с тостами. — А? Ты что? Это рамен? Ты нашел рамен?! И его заварил?! Что происходит, Наруто, ты что, умираешь?       Наруто слегка удивился и настороженно перевел взгляд на заваренную лапшу, а затем безразлично пожал плечами и пригласил одним лишь жестом руки сестру к столу, ласково улыбнувшись. Она должна была привыкать к новому нему, жить по старым правилам он не мог, да и не хотел. И все же ее реакции забавляли шиноби, она была такой эмоциональной, с таким живым, подвижным лицом, что он невольно вспоминал себя в детстве. Это грело его душу. Мито аккуратно села за стол возле брата, где ее уже ждали чай и бутерброды. Настороженно поджав губы и угрюмо посмотрев на парня недоверчивым взглядом исподлобья, она продолжила односторонний разговор:       — Это проверка? Ты же всегда запрещал нам с мамой есть «эту гадость», — недоверчиво пробубнила девчонка, она очень любила лапшу и ела ее иногда в тайне от всех, когда оставалась дома одна.       Прошлый Наруто был большим противником «быстрой» еды, поэтому выбрасывал все запасы рамена, что находил. А все началось с того, что у Мито чуть не случился гастрит на почве переедания этого продукта. Кушина считала такой милой эту странную заботу со стороны мальчишки, что не противилась и просто прятала все свои сокровища как от сына, так и от дочери, заботясь о ее желудке. Наруто вздохнул, непринужденно взмахнул руками и игриво улыбнулся, подмигнув сестре, после чего потянулся к своей порции. Сняв верхнюю тарелочку, служившую подобием крышки, парень полной грудью вдохнул запах низкосортной лапши, с отчаянной улыбкой и слезами на глазах подумав, что в этом мире «морепродукты» были такими же гадкими, как и в его, даже по запаху. Но не время для жалоб, Наруто не был переборчив в еде, хоть и считался ценителем рамена, поэтому он просто взял палочки и приступил к трапезе. Мито все еще оценочно щурилась на него, закусив полностью нижнюю губу, а затем перевела взгляд на свою порцию и, не почувствовав опасности, громко проговорила «итадакимас» и накинулась на еду.       — Наконец-то! — возрадовалась она, поспешно снимая свою тарелочку. Девчонка так истосковалась по вредной пище, что была теперь просто на седьмом небе от счастья. — О боги, карри, обожаю карри! С сосисочками. Я никогда не сомневалась в твоих кулинарных способностях. Нии-сан круче всех!       Она так радостно и быстро это выпалила, тут же накинувшись на еду, что Наруто даже поперхнулся от неожиданности. Более того, он больше удивился тому, что его «кулинарные способности» только что похвалили, поскольку они ограничивались идеями типа «почему бы не бросить на сковороду почти просроченную колбасу и вчерашний рис из холодильника, залить яйцом, набросать сыра, перемешать от души и съесть с кетчупом или маринованным имбирем?» или «а почему бы не добавить тушенку в макароны и не залить это майонезом, гордо назвав пастой?» И эти потрясающие эксперименты вызывали нервный тик у Сакуры, а также пищевое расстройство у Какаши одним видом. Стоит ли говорить, что этого горе-повара не подпускали к запасам еды во время миссий и просто выдавали ему порции в нужный час? Себя же он считал мастером нищенской кухни, потому что, к своему же удивлению, получал в конце вкусные или сносные блюда. Чоджи, единственный, кто отважился попробовать его готовку, называл это внутренним чутьем сочетания продуктов и также отметил, что это вполне съедобно, а рис-омлет вообще назвал крутым. И теперь Узумаки получил вторую похвалу от сестры. Это придало сил.       Но мирный их завтрак прервал звук открывающейся двери. В дом забежал запыхавшийся, невыспавшийся Минато и планировал было подняться в кабинет за важными бумагами, как заметил детей за столом и застыл на месте. Его сын довольно сидел возле сестры, потягивая лапшу и заведя за уши растрепанные волосы. Стоило только заметить отца, как он тут же улыбнулся, все еще придерживая тянущуюся из тарелки лапшу зубами, и показал палец вверх, жизнерадостно сощурив глаза, в глубине которых плясали чертики, ну, или один большой рыжий черт. Мито же, болтая под столом ногами, с характерным громким хлюпаньем пыталась выпить бульон насосно-вакуумным способом, просто опустившись лицом в тарелку и сведя губы трубочкой. Глаз на и так измученном лице Минато предательски дернулся, отец семейства меланхолично приложил руку к лицу и напряженно попытался вспомнить за чем он вообще пришел. Эта картина была настолько непривычна, что просто выбила его из колеи.       — Наверное, я сделаю вид, что я этого не видел. У вас все хорошо? — обреченно спросил он, все же вспоминая про бумаги и их важность. Наруто откусил мешающую лапшу и важно развел руками, с довольным и гордым видом демонстрируя «накрытую поляну». Минато смиренно закивал, думая, что пора бы все же поспать, а то завал работы на него плохо влияет. — Что ж… Мама скоро вернется, простите, что не предупредили. Я сообщу ей, что теперь в нашем доме раменная амнистия. Удачного дня. Обещаю принести вечером что-то вкусное в качестве извинений!       — Спасибо, пап! И тебе удачного дня! — пропела Мито, наконец-то, допив бульон.       Хокаге улыбнулся и взбежал вверх по лестнице. И все же он был доволен, что его дети становятся ближе, в доме опять творится что-то странное, а Наруто стал таким забавным и слегка придурковатым. Он с теплотой, но легким волнением подумал, что теперь в его доме было три человека с характером Кушины, считая саму мать семейства. А ведь раньше сын был больше похож по характеру на него. Почему же он так изменился? Все дело в слухе?       Как только с завтраком было покончено, Мито сложила грязную посуду в раковину и, набросив на плечи рюкзак, уже собиралась уходить в Академию, как увидела, что брат, уже обутый, тоже стоит у дверей.       — Ты сегодня идешь на занятия? — с легким удивлением поинтересовалась она, Наруто обернулся и довольно кивнул, улыбнувшись одними уголками губ. Его взгляд был таким взрослым и нежным, что душа девчонки вновь затрепетала, как же она любила такого его. Мито развеселилась и прыгнула с разбега на спину брата. — Тогда неси меня!       Он был не против. Подхватив ноги Мито, Наруто вышел из дома, думая, что иметь сестру все же так круто. Вместе завтракать, вместе идти на занятия. В эту минуту ему показалось, что он понял Итачи, все его действия, шиноби понял, что он, наверное, поступил бы так же, отдав все для родных, поставив на это жизнь. А впереди был первый день в Академии, встреча со старыми друзьями и дорогими людьми. Этот мир казался таким идеальным, что он совсем забыл о печати и проблеме с чакрой, забыл и о Кагуе с Мадарой. Сейчас он был просто счастлив, чувствуя что-то очень теплое и тяжелое в своей груди, чувствуя это немного болезненное, но приятное чувство. Да, и теперь он точно знал, это была душа.