Наглый пёс

      Продрав глаза и резко сев, Кота внезапно обнаружил, что находится в какой-то очень тёмной комнате. Глаза, не привыкшие к мраку, еле еле различали объекты в темноте комнаты.       Разглядев окно и закрытые тёмные плотные шторы, он понял, что находится у себя дома, а точнее в комнате. Немного погодя он увидел очертание рабочего стола и шкафа, некоторых плакатов на стенах.       Не проснувшийся разум накрыли воспоминания о прошлой ночи. Хватаясь за голову и понимая, где находится, ребёнок начал подвергать сомнению реальность тех событий.       Возможно, это лишь сон. Точнее кошмар, от которого он проснулся в холодном поту. Такое случалось с ним и раньше. Ему снились странные, а то и психоделические сны, повергшие бы в ужас нормального человека. В них было всё настолько реалистично, что казалось они реальней чем сама реальность. Когда он был во сне, он чувствовал различного рода поверхности, будь то глянцевый журнал или необработанное дерево, запахи, даже самые незначительные, дополняющие картину. Всё было настолько реалистичным, что распознать у него никогда не получалось. Чувства и эмоции, пережитые им в тех ситуациях, как будто были испытаны в реальности, как в самой страшной ситуации. Просыпаясь после подобного кошмара посреди ночи, он судорожно оглядывался, пытаясь распознать спит ли он. Это было действительно пугающе.       И, как самый наивный человек, он решил, что те события — это сон, о котором он не захочет вспоминать никогда в своей жизни.       В квартире было очень тихо, лишь почти беззвучное сопение из родительской спальни нарушало столь мягкую и приятную уху тишину. Оно невероятно ласкало слух своей простотой и спокойствием, которого так хотелось Коте.       Мальчик, свыкшись с темнотой, пополз к краю кровати. На ощупь спустив ноги, попытался найти тапочки. Не найдя их, он резко встал и почувствовал острую, словно режущую боль в сухожилиях и суставах, и, подкосившись, упал на кровать.       Не понимая в чём причина он, щурясь, начал рассматривать собственные ноги на наличие повреждений. Всё ещё надеясь и веря в то, что те страшные события произошли только в бредовом сне, он увидел разодранные колени и синяки на ногах, и не только.       На ранах образовались большие коросты, которые были замазаны зелёнкой. Синяки лишь стали желтеть.       Найдя живое подтверждение того, что-то не было кошмаром, он с ужасом начал копаться в мыслях, выстраивая цепочку событий по порядку. Последнее, что удалось вспомнить, это то, как он ехал в скорой, которую из-за ужасных дорог постоянно трясло. Какие-то инструменты брякали и звенели на каждой кочке. Помнил, как долго смотрел на сложенную одежду работников и на различного рода аппараты жизнеобеспечения. Как тщательно рассматривал свои руки и то, как ужасно они пахли кровью вперемешку со спиртом.       Кота, поёжившись от нагрянувших воспоминаний, вновь тихонько попытался встать.       Хоть ноги ещё и болели, но равновесие держать и ходить он мог. Неспешно он дошёл до двери, на ощупь обходя разбросанные по комнате вещи. Подле кровати лежал небольшой мягкий ковёр, пройдя который ноги почувствовали ледяной пол.       По телу прошлась дрожь.       Резко захотелось пить — так сильно, как это только могло быть. В горле было сухо, язык прилипал к нёбу. Дойдя до кухни, которую освещал свет фонарей за окном, он нащупал стакан с графином и прямо из горла жадно и ненасытно выпил всю воду. Пролив почти всё на пол и намочив футболку, насытившись, поставил опустошённый сосуд на место. Обращая внимание на то, что он не в той одежде, что был раньше, он глянул на руки, что тоже были чисты.       Не зная что делать, он пошёл в спальню Такаши и, по совместительству, Инко. Тихо и аккуратно повернув ручку двери, Кота по-детски робко и наивно заглянул в комнату.       Посреди комнаты стояла двухместная кровать, по бокам небольшие тумбочки, а вдоль стены два шкафа. Пройдя немного вперёд он заметил, что Инко не спит. Лёжа с открытыми глазами, она смотрела куда-то в окно, возможно, о чём-то размышляя и даже не замечая присутствия ребёнка.       Пройдя ещё немного, под его ногами скрипнула половица, на что Инко повернула голову и, не веря увиденному, села, изумлённо распахнув глаза и закрывая руками рот.       Она была в весьма откровенном нижнем белье и, когда посмотрела на грудь, сразу прикрылась одеялом. Помотав головой, она увидела висевшую на изголовье кровати большую рубашку Такаши. Набросив её, женщина подбежала к мальчику, крепко и нежно обнимая. Она немного отстранилась, держа руками плечи Коты, и тихим дрожащим голосом начала говорить:       — Господи, ты как? Когда проснулся? Всё хорошо? Больно ещё? — из её глаз потекли слёзы, и она, всё ещё закусывая дрожащие в полумраке губы, ждала ответ.       Кота лишь тихо угукнул, не открывая рта. На что женщина так искренне улыбнулась и обняла, что по непонятной причине на душе стало так хорошо и обнадёживающе. Самому захотелось улыбнуться — столь заразительна и завораживающая была улыбка Инко. Она продолжала притягивать маленькое тело к себе, всем материнским сердцем радуясь, пусть не собственному, но близкому и уже породнившемуся дитя. Оторвавшись, она потрепала мальца по голове и поцеловала в глаз. Резко посмотрев в сторону спящего мужчины, она умеренно сказала:        — Такаши, проснись!       На что ответом стало долгое мычание и чмоканье губами, а затем неразборчивое, медлительное и сонливое:       — Давай утром… я очень… очень спать хочу… М-мне вставать…опять рано.       Мужчина, вновь повернувшись, положил подушку на голову и засопел. Инко лишь закрыла глаза, цокнула и, подняв мальчишку на руки, понесла того в комнату. Удивившись внезапной силе женщины, Кота схватился за шею, осматривая, как его несут через коридор к себе в комнату.       Обхватив руками шею, он внезапно обратил внимание на то, что её кожа была очень мягкой, а на шее была небольшая родинка. Затем положил голову на грудь, прикрывая глаза. В обычное время он бы начал бухтеть и показывать характер, но сейчас на это не было сил. Он чувствовал настолько сильное эмоциональное и моральное истощение, что даже говорить и мыслить вызывало сложности.       Инко уложила мальчика в кровать и сказала, чтоб тот ещё поспал и отдохнул, и что ходить тому пока не стоит. Она ласково провела рукой по волосам и накрыла мальчика одеялом. Всё то время, что она сидела с Котой, она ласково гладила его по волосам и перебирала чёрные, прямые и такие непослушные волосы. Просидев какое-то время с Котой и дождавшись, пока тот вновь уснёт, она пожелала в пустоту спокойной ночи и спокойно пошла к Такаши.       Устроившись в любимых объятиях, женщина ещё долго не смыкала глаз, всё думая о произошедшем и о том, как же сильно она в этом виновата. Её сильнейшим образом мучила совесть, она просто не могла спать. Пока оба ребёнка были без сознания, Инко вообще не могла спать, постоянно виня себя в произошедшем, плакала по ночам. Думала о том, что не уделяла должного внимания своему ребёнку, у которого судьба складывается не самым лучшим образом. И что она могла быть намного внимательнее к нему.       И внезапно в голову начали закрадываться тонкой нитью сомнения, что вскоре стали стягивать и окутывать трезвый рассудок и твёрдые убеждения. Вспоминая последние дни, когда она видела своего родного ребёнка, она начала обращать внимание на его слова.       И почему-то в голове всплыли именно слова об оборотне, да и та небольшая галлюцинация. Хоть она и выпила тогда, но она чётко помнила что делала. Всегда помнила, сколько бы ни выпивала, и как бы её не несло на утро, она всегда чётко помнила что происходило.       Инко была точно убеждена, что ей не могло показаться, даже в свете недавних событий и показаний соседей, что были на тот момент в доме. Что было даже немного удивительно.       Тогда была суббота, и почти все разъехались. Но её поразил до глубины души тот факт, что ни один человек, ни один здравомыслящий человек не помог двум детям в такой ситуации. Это объяснили странной моделью поведения людей в такой ситуации. Когда-то был случай, что маньяк убил женщину на жилой улице перед домами соседей. И никто не вызвал милицию или не помог. Она долго кричала и орала взывая о помощи, но ни один ничего не сделал.       Это объяснили тем, что каждый подумал, что кто-то уже вызвал полицию, зачем же это делать ещё раз? Или: «Ей сейчас помогут, я не буду вмешиваться.»       И, как оказалось, это не такая уж и редкость. Буквально каждый бы так подумал: общество в основе своей безынициативно. Поэтому, чтобы добиться помощи в толпе или на оживлённой улице, нужно чётко обратиться к какому-то человеку. И тогда только получишь помощи, и то, если услышат.       По словам Коты они ни к кому ни стучались, и даже не просили о помощи. Но даже так она всё равно, плюя на эти факты, злилась на людей, что были тогда в доме, и злилась на себя и на свою невнимательность.       Безусловно возбудили уголовное дело, так как сначала подумали, что это недосмотр какого-то зоопарка, заповедника. Но нет, после проверки оказалось, что нигде не было случаев побега животных.       Изуку как-то упоминал при ней, что их собака оборотень, но чтоб это было реальностью, и даже поверить в это — нужно быть на грани. Мидория просто на всякий случай сверилась по лунному календарю: и совпало.       Ночь полнолуния была именно тогда, когда на её ребёнка напали. И та мимолётная галлюцинация сейчас в воспоминаниях казалась столь ясной и, может даже додуманной сознанием, но всё же реальной. Человек, ставший собакой, вполне мог и стать волком. Но даже так — пусть. Это было бы бессмысленно, зачем держать такое существо дома?       Но подогревало воображение и строило хрупкий фундамент безумных, как ей казалось, предположений тот факт, что собака пропала… Её трупа не нашли, да и в квартире её нигде не было — просто испарилась, как и не было вовсе.       Честно говоря, Инко не хотела думать об этом, и лишь иногда позволяла таким мыслям быть в голове, но чаще всего отгоняла их прочь. Все её предположения были не обоснованы, и все мысли, плутая по лабиринту разума, всегда заходили в тупик, заставляя сердце сжиматься сильнее и отдавать тупой болью, а разуму отклонять подобную идею.       Утром она поговорила с Котой. Как оказалось, с того дня прошли сутки. И на протяжении них он лишь спал, иногда просыпаясь и настойчиво твердя что-то про волка. К слову, этого Кота не помнил, и даже удивился, когда узнал об этом.       Изуку лежит в больнице. Ему сделали несколько операций, и даже переливание. Как оказалось, у него в кости большая трещина. И маленькая в грудной клетке, которую обнаружили лишь после МРТ.       Большая потеря крови, множество ссадин и пара длинных широких царапин, от чего-то гноящихся, как бы хорошо их не обрабатывали. Врачи сказали, что будет чудо, если он сможет как и раньше пользоваться рукой, так как главный нерв повреждён. Так как центральный нерв повреждён.       Большое чудо, что остальная часть руки без крови не отмерла окончательно, и при быстрой депортации в больницу всё смогли восстановить. Ещё огромное признание выразили взрослые по поводу смелости и мужества Коты, без помощи которого подросток мог иметь куда худшее состояние, или вовсе откинуться, и везти бы пришлось в морг.       Изуку ещё не отошёл от наркоза и продолжал спать.       Во всех новостях твердили об этом случае. Пресса сразу подхватила дуновение интересной и интригующей новости, превращая заголовки в будоражащие сознание яркие кричащие слоганы. Отовсюду начали твердить об огромном оборотне даже те, кто и вовсе истории не знали.       Слухи распространялись, подобно чуме. Даже начали говорить то, что это дети сами хотели найти зверя. И то, что они занимались оккультизмом и доигрались. И не как им не мешало то, что оккультизм и призывы — немного разные вещи. Да и телевидение активно подпитывало различные предположения, так как их не устраивала официальная версия.       Через сутки утром в лесопарке была найдена женщина, убитая предположительно волком. Но по официальной версии — дикими собаками. Её тело было ужасно изуродовано, личность установили лишь по данным паспорта из сумки, что валялась подле неё. Она была фактически обглодана, почти не осталось даже мяса. Не многие органы остались — лишь желудок и сердце. Признаться честно, этому есть объяснение. Катсуки ненавидел человеческие сердца, и считал их отвратительными.       Можно только представить, как она мучилась перед смертью. Фотографии с места преступления в новостях сильно зацензурили. Не было ни единого места, которого не коснулись пиксели.       В социальных сетях попадалось множество постов на эту тему. Начали даже ходить легенды о здешнем оборотне и, как ни странно, о оккультистах. Многие и после полнолуния говорили, что в ночи видят этот ужасный силуэт.       Также в городе ввели комендантский час. И по улицам в тёмное время суток стали ходить патрули.       Из-за всего одной смерти и одного нападения на детей раздули небывалую шумиху.

***

      Со дня полнолуния прошли трое суток, и за это время слухи расползлись по всему городу.       Спустя три дня Изуку пришёл в себя. До этого он тоже просыпался один раз, но это было так быстро и мимолётно, что он и забыл об этом.       Открыв тяжёлые веки, он почувствовал, как в глаза сразу начало слепить солнце. Казалось, что за долгое время был наконец солнечный день, но именно сейчас Изуку ему был не рад.       Всё было как в тумане. Очень сильно хотелось пить, во рту было очень сухо. Перед глазами очертания вещей были расплывчатыми, будто затушёванные. Когда зрение прояснилось, он увидел множество трубочек, присоединённых к рукам. Точнее к одной из них — вторая была плотно зафиксирована и замотана в что-то наподобие бинта.       Сильно пахло спиртом и хлоркой. У изголовья кровати что-то противно пикало и гудело. Вскоре это начало раздражать и действовать на нервы. Рассматривая трубочки от своей руки, он понял, что у него стоят две капельницы и ещё две непонятные трубочки, которые он так и не смог понять откуда шли. На среднем пальце был небольшой приборчик напоминающий напёрсток, и от него тоже шёл проводок. И в самый последний момент он обратил внимание на то, что на нём есть какая-то маска. Только спустя какое-то время он понял что это такое и зачем оно здесь.       Рассмотрев руки, он попытался пошевелиться, но это удалось с трудом и болью, так что прекратив бесцельные попытки что-либо сделать, он расслабился по мере возможного, даже не понимая, где он находится и что вообще происходит. Уставившись в белый потолок, Изуку попытался собраться с мыслями, что давалось с трудом.       Последнее, что он помнил, как Кота в истерике плакал, что-то твердя. Тогда как будто заложило уши, и его слова были совсем неслышны.       Роясь в памяти, он пытался вспомнить, что было незадолго до этого, но этого сделать не получалось совсем, как будто до этого ничего и не было. В голову начали закрадываться мысли о временной потери памяти, так как в голове было столь удивительно пусто и очень тревожно.       Специально сконцентрировав внимание на событиях минувших дней, он пытался представить то, что было, и что вообще происходило, но мысли расплывчатыми и сложно уловимыми образами как будто исчезали, когда Изуку целенаправленно цеплялся за них, стараясь хоть как-то трактовать. Но успехов это не дало вообще никаких. Он подумал о том, что если не задумываться об этом и пустить всё на самотёк, то всё вспомнится само, допустим, нечаянно. Или, может, просто до конца проснётся, и сможет внести ясность в мысли затуманенного рассудка.       Закрыв глаза, откинув голову на твёрдую больничную подушку с чистой и чем-то странно пахнущей наволочкой, он расслабился.       И резко перед глазами, как яркие кадры клипа, начали мелькать воспоминания. В сознании появился ликантроп: огромная, нависающая над Изуку морда была в крови, огромные ярко-красные глаза смотрели прямо в душу. По телу прошлась дрожь, почему-то начала чувствоваться перебинтованная рука. Нет, она не болела, но подросток начал чувствовать, её как будто шевелит ею.       Жмурясь и жалея о том, что вообще захотел вспоминать то, что тогда произошло, его пробило дрожью — слишком пугающая картина была перед глазам, которая никуда не хотела уходить. Думать о другом не получалось: красные глаза, гипнотизирующие в сознании, давили и заставляли паниковать, сбивая дыхание.       Внезапно Изуку почувствовал себя беспомощным, и от сильного страха началась гипервентиляция лёгких. Он не мог встать и даже пошевелиться, как будто в страхе оцепенел. В голове был вервульф, рвущий мясо с его руки, пристально продолжавший смотреть в глаза. Его морда вновь и вновь наклонялась к изодранной плоти, хватаясь за мясо, он вместе с ним вырывал и нерв с венами. Медленно и неторопливо собственная плоть натягивалась и, как тросы при перегрузе, рвалась.       Изуку перестал чувствовать какую-то небольшую частичку руки только когда её со всеми венами и нервами наконец вырвали. Воздух будто обжигал незащищенную, открытую без кожи руку.       Он широко распахнул глаза, но уже не видел больничного потолка. Губы задрожали, в уголках глаз стали образовываться слёзы. Он сильно вспотел, губы и пальцы задрожали. Он и вправду как будто вновь чувствовал ту ужасную боль — яркую и непередаваемую боль. Хотел он было закричать, так не в силах был открыть даже рта. Казалось, внутри что-то треснуло. Живот скрутило, уши заложило, и в них будто что-то звенело. Ощущение, будто он находился под водой — не слышен был и писк аппаратуры. Вот, казалось, он снова там, снова та потрясающая нервы и пугающая морда с горящими отвратительными глазами в свете жёлтой подъездной лампы.       Это продолжалось ещё несколько секунд, а потом все эффекты и жгучая боль с картинкой пропали, как будто никогда не было. Затишье. Отходя от резкой перемены, Мидория, тяжело и быстро дыша, снова начал слышать ужасный писк. Сердце пронзило небывалое облегчение, но вместе с ним и тупая боль.       Отходя от незабываемых чувств страха и отчаянья, он услышал шаги за дверью. Он уже успел понадеяться, что это медсестра или врач зайдёт к нему, но нет. Тот человек просто прошёл мимо. Его, или её шаги ещё были долго слышны, пока не растворились эхом.       Не шевелясь, мальчик продолжал смотреть в потолок, стараясь занять чем-то голову. Получалось это с трудом, но какие-то спонтанные мысли всё же приходили понемногу, вытесняя скуку и ожидание.       Непонятно было чего он ждал. Просто было такое чувство, что вот вот что-то случится, кто-то зайдёт, или ещё хоть что-нибудь. Но нет.       Изуку не знал, сколько он лежал так, рассматривая больничную аппаратуру и несколько тонких изящных веток, что были видны из окна. Тоненькие голые ветви представляли собой интересные образы, если подключить фантазию. Но все они в итоге сводились к ужасным картинкам, напоминая о нежеланном.       Иногда с этажа выше падали окурки, оставляя за собой тоненькую изящную, растворяющуюся в воздухе, дорожку дыма. Солнце скрылось за облака, и всё потеряло краски. Как будто посерело и стало безжизненным, миг замер, и его будто зациклили. Нажали на паузу. Только лекарство небольшими порциями шло по трубке, попадая через иглу в вену.       Мимо палаты иногда пробегал ребёнок с матерью. Это была девочка, что активно что-то кричала, и мать, строго приказывающая успокоиться. Они прошли всего несколько раз, по-видимому туда и обратно с процедур. Это замечание было единственным, что хоть немного выбивалось из однообразных не меняющихся серых и скучных звуков, предметов и обстановки в целом.       Одна из капельниц кончилась, в то время как вторая медленно исправно продолжала снабжать его каким-то лекарством. Машины пищали и пищали, не позволяя сомкнуть глаза. И всё по-прежнему хотелось пить, но ни воды, ни сил не было.       Так прошли несколько долгих и мучительных часов. Пока за стеной не послышались очередные шаги, нарушающие глубокую и давящую больничную тишину. Резко дверь в палату открыли, и в неё вошла медсестра, сразу подметившая, что мальчик бодрствует. Она мило улыбнулась и, пройдя к кончившемуся пакету капельницы, сменила его. Проверила, держатся ли иглы на руке, а также, проверив в общем состояние пострадавшего, обошла его и села рядом с повреждённой рукой.       Изуку до безумия было интересно рассматривать что-то ещё помимо интерьера комнаты и веток. Захотелось даже поговорить, но спросить хотелось о столь многом, что, теряясь в этом, не знал, какой задать вопрос. В то время, пока он отвлёкся, его руку размотали. Он с недоумением посмотрел на медсестру. И она сказала:       — Это для того, чтоб обработать твою руку. У тебя мало того, что трещина, так и множество нервов повреждено, и буквально не было на этом участке кожи, когда тебя привезли. Мне нужно обработать руку, так как она может начать загнивать, или ещё что.       — Всё так плохо? — с непривычки очень тихо спросил Изуку.       — Да нет, не переживай. Всё поправимо! Почти… А сейчас лучше не смотри. — она сняла бинт и открылся ужасающий вид на рану.       На вид ей было лет тридцать. Кудрявые, крашенные в рыжий цвет, волосы были аккуратно убраны в пучок. У неё были плавные, и даже округлые черты лица. Женщина была полновата и ходила немного сутулясь. Но в целом она была активна, и даже очень громкоголоса.       Изуку с ужасным отвращением быстро повернул голову к окну, чтоб не видеть отвратительной картины, что открыла ему медсестра.       — А вам нормально на такое смотреть?       — Да, конечно. Я же медсестра, привыкла! Хоть и случай такой у меня за все четыре года работы в этой больнице первый. Тут, как правило, либо с ожогом, либо с переломами, ну или ещё бог знает с чем, — бодро, и даже весело отвечала она, — А если не секрет, можешь сказать, что произошло…? — не отрываясь, говорила она.       — Вы про что?       — Ну, я… Про то, почему ты здесь, и что, как бы…ну, произошло.? — было видно, что ей неудобно говорить, как будто что-то стесняло её.       — Ну…на меня и ещё одного мальчика напал волк, да и всё. Больше и говорить нечего.       — Волк! — воскликнула она, — Это как так-то? Из зоопарка сбежал? Или тварь по типу оборотней?       — Я не знаю, — соврав, быстро буркнул Изуку.       — Знаешь, а вот по всем этим, ну как их.? Ну эти, ты понял меня.! Слухи пошли, мол в городе оборотень ходит! Даже комендантский час ввели. Твой случай много шуму наделал!       — П-правда? А сколько я без сознания был?       — Так-то трое суток. Это ты, конечно, действие ещё и анестезии учти.       — Погодите, а если вы обо всём знаете, то зачем спрашивали?       — Это же просто лишь слухи. Официально это была какая-то дикая собака. Но не думаю, что какая-то собачонка смогла бы разорвать женщину. Да и вообще… — она не успела договорить, как её прервал Мидория:       — Какую женщину?       — А, ну да, тебя же не вводили в курс дела. Ну так вот. Короче, там на следующий день нашли ещё женщину в парке. По ходу на неё тоже напала так называемая собака. Хотя в наших районах отродясь таких не было! А тут вот! Вообще, я хотела из первых уст услышать. Так как мальчика уже допросил детский психолог, но ничего касаемо этого неизвестно. Ну, наверно, ты уже понял, что уголовное дело завели. Я тебе по-секрету скажу: не верю я в эти версии с собаками… Тем более новостные каналы устраивают собственные расследования! И нашли пару записей с парковок, где огромная «псина» пробегала. Так это вообще ужас! И они потом хотят, чтоб мы во всяких собак верили! — она всё говорила и говорила. Её голос был очень громким и звонким. Женщина оказалась той ещё болтушкой, не дававшей Изуку и слова сказать.       Когда она закончила с рукой, то говорила уже о том, как хорошо погуляла на свадьбе у свекрови. Она с интересом рассказывала и о каких-то занавесках, и о чём-то ещё. Постоянно смеясь, о чём-то рассуждала. И, признаться честно, слушать её было даже интересно. Это было как глоток свежего воздуха в этой серой и бездыханной душащей тишине.       За всеми этими разговорами он даже забыл про воду. И в середине разговора, хотя это скорее был монолог, женщина сказала:       — Слушай, тебе пить нужно много. — сделав паузу, она встала с табуретки и вышла из палаты, и буквально за минуту вернулась с кувшином и стаканом.       Налив воды, она протянула его Изуку, но тот, спросив, можно ли взять что-то рукой с капельницами, ждал ответа. Женщина, задумавшись, сказала, что можно. И тот с облегчением выпил стакан, а затем и второй, и третий. После этого она села и начала просто рассказывать что-то своё из жизни.       — Я такая смотрю, а Коля уже полуголый стоял на столе, кидая вызов моей сестре! Я там чуть от смеха не сдохла! Это надо было видеть! А сестра-то моя на стрип-дэнс что ли ходит, короче, на шесте умеет вертеться. И вышли они из ресторана, дошли до турничков, знаешь, старых таких, и Коля орёт: «Врубай музло!» Все собрались и, короче, у меня даже где-то видео осталось. Ой, так угарно зажигали эти напившиеся родственники, ты не представляешь! — на этом моменте она, заливаясь смехом, сидела на стуле, размахивая руками и продолжая рассказ, давно закончив с рукой.       От рассказов этой весёлой женщины даже забывался негатив и грусть с тоской. Она, как тридцатилетнее солнышко с весёлой и огромной семьёй, продолжала веселить Мидорию, который с удивлением дослушивал историю, как её коллега на корпоративе чуть не утопила охранника в миске с пуншем.       Она просидела, рассказывая обо всём и не о чём одновременно, наверно, час. И, когда Изуку робко спросил о том, что не пропускает ли она своё дежурство, она сказала, что уже закончила, и что он последний. На что он доверительно согласился, и стал дальше слушать.       Примерно к этому моменту он знал уже о ней всё. Кто она, на кого училась, кем хотела стать, откуда приехала, кто её муж, кто её дети, как кого зовут, кем они хотят стать, сколько родственников, кто эти родственники и их общие характеристики, одним словом — он познакомился со всем их родом, даже не видя в лицо ни одного из этих людей…       Потом нечаянно речь зашла о самом Изуку. Он смог рассказать лишь немногое, что было не очернено его одноклассниками. Женщину это не устроило, и она продолжала расспрашивать ребёнка о самых разных вещах. На вопросы получала лишь скромные ответы. И она начала миндальничать с ним. Но и это не дало своих плодов. Сдавшись, медсестра снова начала говорить о себе. И о том, какая её соседка дура.       Они сидели уже несколько часов, наверняка где-то два, и, когда она посмотрела чуть выше кровати Изуку, она изумлённо раскрыла глаза и негромко сказала, что уже как минут десять должна разносить обеды — похоже, она здесь не только медсестра. Она суматошно сорвалась с места и, попрощавшись, убежала за дверь.После этого её не было слышно, по ощущениям, целую вечность.       Ей удалось оживить и привести в чувство этого странного на вид подростка. И, когда она ушла, на душе у мальчика стало пусто. Непонятно от чего так стали интересны рассказы о различных ситуациях, но, лишившись их, он заскучал и загрустил.       Снова стала слышна звенящая давящая тишина больницы и пищание негромкой аппаратуры. Ветка в окне и потолок, стены и кровать — всё, что осталось. И, конечно, небольшая, не пойми откуда взявшаяся, табуретка. На этом всё.       Вновь всё замедлило ход и замерло, начало сквозить. И в этом жутком ожидании того, что хоть что-то произойдёт, Изуку Мидория продолжал лежать, рассматривая потолок и малюсенькие трещинки и неровности, безмолвно бросая тоскливые взгляды на дверь, из-за которой так никто и не появится час или два, а может, и даже не сегодня…