25
4 апреля 2019 г., 19:56
Через пару часов в палату зашёл мужчина лет сорока, как оказалось потом — это лечащий врач Изуку. Он присел возле кровати на табуретку и начал осмотр, попутно задавая интересующие его вопросы касающиеся самочувствия. Изуку в целом отвечал честно, но о странном припадке после пробуждения он решил промолчать, так как просто не знал как это объяснить. Да и что об этом может подумать врач?
От мужчины несильно пахло никотином. Казалось, он совсем недавно курил — от него веяло холодом с улицы. Интересно было и то, что почти у всех врачей были дьявольски ледяные, словно мёртвые, руки, и этот запах обеззараживающих с содержанием спирта. Когда пальцы касаются горячей кожи больного, становится неприятно и как-то не по себе. Особенно когда достают фонендоскоп и начинают слушать лёгкие. А стетоскоп как на зло ледяной, и каждое его прикосновение к коже вызывает волну мурашек под скрип резиновых тонких одноразовых перчаток, пахнущих ликоподием.
Мужчина за словом в карман не лез. Говорил медленно, монотонно, но очень слаженно, словно эти фразы были выбиты на подкорке сознания и говорятся машинально, исключительно от того, что этого требовала работа.
Почти на все вопросы Изуку отвечал либо «да», либо «нет», лишь иногда отвечал раскрыто, с интересом и чудовищной скрупулёзностью рассматривая новый живой объект в своей палате, очень разнящийся с предыдущей медсестрой, что говорила просто так даже без смысла, но Изуку продолжал слушать. Женщина до этого говорила очень занимательно, а этот врач лишь по делу. Спрашивать самому у такого человека было не по себе, да и после парочки вопросов желание пропало, так что мальчик предпочитал промолчать лишний раз, вслушиваясь в слова медленного и усталого мужчины с глубоким голосом.
Они говорили об общем состоянии и о том, что будет ждать больного дальше. И это будет отнюдь не радужное будущее, в котором всё забудется по взмаху волшебной палочки. Врач также сказал, что завтра придёт следователь по этому делу, и Изуку допросят. Рассказал немного о ситуации, которая была на данный момент, но почти всё он уже знал от той тётушки, и это было не актуально, но он не перебивал и слушал.
Потом речь зашла о состоянии организма, и тут врач, хоть и не вдаваясь в подробности, но ярко описал это. И тогда Изуку не на шутку испугался за себя, а точнее — за свою руку. И неожиданно врач завёл тему об ампутации. А позже предложил её подростку. У него был выбор, так как его руку можно и оставить, но это сложно даже не для врачей, а для подростка. Рука при самом лучшем раскладе событий всё равно не станет полноценной. Речь шла не столько о внешнем виде её, а о строении. Конечно можно и оставить, но так как многие и мышцы и нервы повреждены, то и функционал уменьшится. Год её нельзя будет подвергать сильным физическим нагрузкам, это ещё и год освобождения от физкультуры, хотя это радовало, но вот беречь руку Изуку не сможет.
Только попробуй он заикнуться в школе о том, что руку трогать нельзя, как на неё обратят небывалое внимание и внезапно захотят, может, и сломать. Помимо шрама на почти всё предплечье будет ещё кое-что. Кисть руки. Она будет очень тяжело управляема, и ему привели в пример случаи после инсультов и парализаций. Пальцы могут потерять пластичность и скорость в выполнении задач, или даже вообще перестать сгибаться и перестать двигаться. Да и то это лучший исход. Может также и загнить рука. Несмотря на то, что её обрабатывают, она не торопится заживать. Похоже, что тогда в рану попало много грязи и чужеродных элементов: как ни как в подъезде никто не моет каждый день полы, да и обувь не снимают при входе.
Но чтоб не мучится с кистью и восстановлением нервных окончаний, можно её ампутировать. От этого и врачам будет легче, и самому носителю, так как бог знает какие ещё осложнения могут возникнуть. Ампутация предплечья как один из вариантов была предложена мужчиной, но помимо этого он ещё предложил отрезать всю левую руку. Это подростка просто повергло в шок.
Ведь не будет загнивающей плоти — не будет и проблем, правда в этом раскладе он останется калекой, и уже точно никак не исправит ситуацию. В школе ещё сильнее усилится эффект своей теперь и нескрываемой неполноценностью не только внутренне, но и внешне. Эти предложения от врача совсем не вдохновляли, а скорее удручали и делали картину более мрачной, чем она есть.
Всего три возможных развития событий касаемо его руки: ампутация полная, частичная, и полное сохранение руки. И на тот момент самым лучшим решением казалось, конечно же, оставить родную руку. И это даже не подвергалось ни колебанию, ни сомнению. Неопровержимо и непоколебимо рука остаётся, и с полной уверенностью Мидория заявил это врачу, на что доктор сказал ещё подумать, ведь у него есть ещё много времени, да и это не всего лишь предложение, даже лично от него. Доктор, услышав ответ, ни сколь не удивился — это было более чем ожидаемо, но всё же неразумно, что объясняет отсутствие должного жизненного опыта, хотя наверняка это и к лучшему, не стоит иметь такой опыт подростку.
Они ещё сколько-то говорили на эту тему, хотя это больше походило на монолог со стороны доктора. Изуку всё же иногда вставлял своё словечко, в очередной раз неуверенно задавая вопрос, продолжал слушать, иногда забываясь в мыслях.
Ещё немного поговорив о том, кто завтра придёт, врач дал некие рекомендации и сказал, что обед принесут через десять минут. И когда фигура в белом халате поднялась, Изуку, предвкушая вновь ужасную скуку и одиночество, спросил о телефоне, на что мужчина сказал, что никаких личных вещей ему не привозили, так как он был без сознания. Повесив нос, подросток откинулся обратно на жёсткую кровать и, провожая врача взглядом, вновь тяжело вздохнул.
Короткий тихий скрип двери, безмолвные одинокие шаги, растворяющиеся в коридоре, и тишина. В ожидании того, когда же принесут еду и придёт человек, Мидория надеялся, что это будет кто-то новый, ещё более интересный внешне или внутренне, и со смятением рассматривал потолок. Казалось, что из-за недолгого пребывания в своих бездонно глубоких и пучинных мыслях лишь о том событии, он как будто бы дичал и отвыкал от лиц человеческих, видя лишь уродливую, но довольную кровавую морду, в воспоминаниях вечно смотрящую прямо в глаза, насквозь пронзая не только зубами, но и редкостно глубоким алчным и диким взглядом. Ярко-алая радужка глаза и вытянутый продолговатый, словно невидимый, как леска, зрачок, иногда расширяющийся от удовольствия. Как же ярко это осталось выцарапано в памяти подростка. Ненормальное зрелище.
И не вольно задумываешься о том, что этой свирепой твари было очень хорошо. Наверно человечина и вправду вкусна, и, видимо так и надо… Возможно ли то, что это правильно? Откинув все предрассудки и собственную боль, он пытался как в пелене безысходности посмотреть на это под другим углом.
Ведь нет ничего плохого в том, что хищник охотится на жертву. Слабый умирает и становится кормом, а сильный выживает и даёт возможность продолжению рода. Но разве сильный не должен помогать слабому? Разве не в этом основополагающее правило общества? Хоть по отношению к переросшему волку общество и не было так уж и противопоставлено, да и если он не от мира сего, то следует ли его подгонять по здешним рамкам, правилам, законам и мировоззрению? Но незнание правил не освобождает от ответственности, разве не так? И вот, вот вновь тупик. Очередной тупик для его мыслей в этом направлении.
Через неопределённое количество времени ему принесли еду, как и говорил доктор. Это была какая-то женщина, не сказавшая ни слова Изуку. Она показалась столь посредственной, невзрачной и уставшей, что невольно и как-то беспокоишься за неё и понимаешь, что как-то не особо и замечаешь её. Впалые мешки под глазами, усталый взгляд, русые, фактически серые, волосы небрежно убраны. Она как нельзя кстати подходила к невзрачной и тоскливой обстановке, в которой находился больной. Будто даже дополняла, делая её максимально безнадёжной в глазах пациента.
Ледяными пальцами она достала иглы из руки и убрала капельницы. Ей была полностью безразлична обстановка, как будто её гложило что-то своё личное, о чём не могла никому сказать, и что оставалось в тайне, о которой дозволено знать лишь ей одной. Казалось, ей не нравилось даже то, что она делала. Нисколько не обращая внимание на личность больного, она так же равнодушно всё сделала и ушла.
Поев, что к стати давалось с трудом, он откинулся на кровать, погружаясь в мысли и понемногу развивая их, заведомо зная, что ни к чему это не приведёт, и даже расстроит снова, оповещая о безнадёжности ситуации. Изуку закрыл глаза.
За окном понемногу темнело, и тусклая комната стала мрачнеть. Время шло, и становилось лишь темней.
Больше в этот день к нему никто не пришёл. Смотря с грустью в окно, он провожал глазами последние тусклые и маленькие лучики солнца, еле пробивающиеся через пелену облаков, скрывающиеся за оконной рамой. После захода солнца стало прохладно, даже в палате это чувствовалось. Звёзд не было видно за тёмными тяжёлыми тучами, медленно плывущими по небу в сумерках.
Уснуть всё никак не получалось. Всё время что-то да мешало и заставляло отвлечься. Хотя, казалось, что могло отвлечь в мрачной, никак не меняющейся комнате, кроме странных мыслей? Оказалось — ничего.
Невольно в этой атмосфере находится мысль о том, что в этой самой палате, на этой самой койке мог кто-то умереть, так и не увидя следующего дня.
Но ближе к полуночи он всё же смог заснуть, пускай и с трудом.
Всю ночь его мучили кошмары, что во сне, что наяву — вечно эта уродливая бесящая и ненавистная морда с шерстью песочного цвета. Эта картина мозолила глаза и так приелась, что просто не должна была уже никак пугать, но нет — этот образ каждый раз будоражил сознание. Каждый раз от появления этого монстра в памяти веяло холодом и страхом. Каждый чёртов раз это заставляло вздрагивать и бояться как в первый раз, со всеми спектрами эмоций, со всеми пережитыми моментами!
Сон был настолько реален, что даже не верилось. Всё имело такую рельефную поверхность, такой объём и даже запах, что не верить в реальность происходящего было невозможно. Даже проклятый запах сырости и никотина в подъезде. Отвратное освещение, изящные брызги собственной крови на стене, которая потихоньку маленькими каплями стекала к полу, крася в этот воистину противный цвет и его, и ещё многое другое. Даже дурацких мошек в подъезде, что бились об лампу, улавливало боковое зрение.
И, как в реальности, Изуку ничего не мог сделать, так и сейчас он просто глухо орал, надеясь на быстрый конец его мучений. И в этот раз никакого Коты не оказалось рядом, и он так и остался там на ледяной лестничной клетке с до безумия довольным зверем.
Апатично, уже без всякой надежды, он уже не мог кричать когда пасть добралась до горла. Он просто ждал с мутными и безжизненными глазами, со стороны наблюдая, как его окончательно разорвут. Сон был то от первого лица, то от третьего, но что так, что так — это было омерзительно. Как же от этой картины воротило и жутко тошнило! Она раз за разом повторялась в течении ночи с самого начала, доходя до альтернативного конца, и по новой.
А ведь тогда, на улице, в грязь и холод, взяв маленького беззащитного щенка, он даже не догадывался о том, что добровольно несёт домой бомбу замедленного действия. Которая за всю заботу даже не скажет спасибо, а лишь заставит чуть ли не побывать на том свете раньше срока лишь потому, что захотелось есть.
Утром, просыпаясь в холодном поту, мальчик с отчаянным взглядом лихорадочно трясся. Будто в припадке он оглядывался по сторонам, утешая себя мыслью о том, что это всего лишь сон и не более, но этого не хватало, чтоб себя успокоить. Для этого потребовалось ещё некоторое время. Примерно минут десять, после которых он смог всё же опомниться от кошмара. И только после этого Изуку немного пришёл в себя, всё ещё боязливо оглядываясь в ожидании какого-то подвоха.
Завтрак принесла та грустная медсестра, что и обед вчера. Всё так же апатично взглянула на приборы и, кивнув сама себе, ушла.
Еда была, мягко говоря, не очень. Безвкусная и фактически бесформенная чача. На вкус что-то пресное, без соли или сахара. По задумке это была, возможно, каша, но выглядело оно очень странно. Серая, твёрдая каша, кажется намертво прилипшая ко дну. И даже чисто из интереса, перевернув тарелку и потрясши ею, каша не спешила хоть как-то смещаться. Да даже если в неё воткнуть ложку, та не упадет, а застрянет. По виду не удалось даже понять, что это за зерновая культура, а про вкус можно промолчать, так как он оставлял желать лучшего.
Неспешно позавтракав, Изуку отложил пустую посуду, лёг обратно на жёсткий матрас, невольно задумываясь, почему он настолько твердый, хотя и подушка была из того же разряда твёрдых, будто набитых песком, вещей.
Окружение начало мозолить глаза. Всего, казалось, сутки в сознании, а глаз уже раздражали все эти запахи хлорки и ликоподия, и других больничных прелестей. Писк как и раньше действовал на нервы, не давая сосредоточиться на каком-либо очередном вопросе в голове. Было безумно скучно, но мысль о том, что его сегодня посетит следователь, заставляла затаив дыхание ожидать в предвкушении новостей, да и простого разговора, который мог хоть как-то отвлечь от насущного кошмара, не дающего теперь и спать.
В тот же день когда Изуку пришёл в себя об этом оповестили Инко. Услышав вожделенную новость, она была не в себе от счастья. Но, к сожалению, прийти в тот же день у неё не получилось, так сообщили ей это с опозданием, и часы посещения закончились. На следующий день ей пришлось взять отгул, так как посещать можно было с пяти и до семи. А она освобождалась в шесть, но и то частенько задерживалась, в добавок ко всему ещё и пробки, в которых можно простоять не один час.
Кота, услышав эту новость, очень обрадовался, как бы странно для него это не было. И он почти даже смог уговорить Инко взять его, но она, вспомнив о том, что ему нужно было в это время идти на консультации к психотерапевту, строго отрезала — «нет». После того происшествия его мало того что затаскали по больницам, так и выписали целый курс различных препаратов, включая и снотворные. И это всё не беспричинно: он плохо спал, ему снились кошмары, из-за которых он просыпался посреди ночи, говорил во сне, стал неспокойным, постоянно в страхе оглядывался, а в первые дни вообще отказывался выходить из дома, а один в подъезд просто не выходил. И это лишь малая часть того, что с ним происходило. И Инко в первую очередь была сильно обеспокоена данным поведением и старалась сделать хоть что-то, чтобы помочь.
Такаши был очень занят работой, и не много времени уделял ребенку, который, к слову, был не родным. По факту, это был его племянник. Отец Коты, и по совместительству брат Такаши, часто пил. Жена от него ушла, оставив его с ребёнком. Тот допоздна работал и приходил домой всегда нервный и уставший, иногда срываясь на ни в чём не провинившегося мальчика, которому просто не повезло родиться в этой семье.
По субботам его отец сильно напивался. На ребёнка у него времени не было, и тот некоторое время рос вообще без внимания со стороны родителя, помимо криков и упрёков, конечно, — это единственное, что ему давали. О заботе и речи быть не могло. Нет, конечно, ему покупали одежду, но и та была не особо качественной, и часто её просто отдавали.
С каждым годом стресс у отца всё рос, так как работы почти не было, содержать себя было не на что, что и говорить о ребёнке, воспитанием которого никто не занимался, и поэтому тот всегда пропадал на улице. Допоздна играл, или просто бродил по городу. За помощью к брату мужчина никогда не обращался из-за гордости, да и, к слову, отношения между ними были очень натянутыми, и они не общались последние лет пять. Да и о том, что у брата есть ребёнок, Такаши узнал только после похорон.
В один из выходных отец Коты, очень сильно напившись, набросился на ребёнка с кулаками, и тот убежал из дома. Его долго не было, и это даже никого не волновало, и так же не волновало то, что он был очень легко одет и буквально сразу продрог и замёрз. Отец не горел желанием даже идти за мальчиком, просто продолжая заливать горе от того, что так и не смог смириться с тем, что та женщина ушла от него.
Спустя два дня он повесился. Его нашёл Кота, позже решивший вернуться домой, так как больше он просто не мог слоняться по улице, но и страх вернуться был очень велик — от того он каждый раз, проходя мимо подъезда, не решался зайти в него.
После похорон Коту забрал Такаши, и уже больше полугода они живут вместе. Мальчик сильно изменился за это время. Хотя бы перестал грубить и материться, заимел нормальную жизнь, стабильность и спокойствие. Перестал бояться заходить домой и стал более воспитанным и более сдержанным. Примерно и полгода назад Такаши познакомился с Инко, которая в чём-то тоже помогла Коте.
***
Мидория ближе к вечеру вернулась в старый дом собрать какие-то вещи сына, чтобы тому не было совсем скучно, да и банальный телефон для связи как ни как нужен. Найдя рюкзак сына, она начала так же искать его вещи и постепенно заполнять ими сумку. Точно зная, что будет нужен телефон, со всеми проводами и наушниками первыми уложила их туда. На всякий случай взяла скетчбук, несколько пеналов с канцелярией и маркерами. На этом фантазия кончилась — она не знала, что ещё вообще брать помимо некоторой одежды и средств гигиены. Гуляя по квартире, она замечала некоторые странные вещи. К примеру то, что обе кровати не были убраны, хотя Изуку почти никогда не заходит к ней. Неубранные тарелки на столе в количестве двух штук. Стаканы, которые были не только в комнате юноши, но и в её. И сильный запах псины — это, конечно, объяснимо, так как в их доме на тот момент жил пёс, но пахла в основном именно кровать Изуку. Предыдущие странности можно было как-либо оправдать, но уж слишком подозрительным это всё казалось. По мере сборов она находила ещё некоторые вещи, и это всё сильнее подпитывало нездоровые догадки касаемо пса, а точнее, возможно, и перевёртыша. Да и от собаки по прежнему ни слуху ни духу, как сквозь землю провалилась. В доме также было много шерсти, которая была просто везде. Но, решив прибрать хотя бы на кухне, чтоб можно было бы спокойно поесть, Инко обнаружила пропажу некоторых кружек, а затем и недостающих элементов сервиза. У неё возникло невероятно много вопросов к сыну о том, чем же он всё-таки занимался.***
К Изуку также периодически заходили медсёстры с врачом. Но даже их визиты ни скрашивали неумолимую скуку. Время тянулось медленно. Где-то к обеду пришёл следователь. Это был ничем не примечательный мужчина среднего роста с каштановыми волосами, карими глазами и небольшой щетиной. Он был совсем не похож на пафосных актёров из кино или сериалов. В белой рубашке и тёмных штанах или даже, кажется, в джинсах, без верхней одежды с накинутым на плечи белым халатом. Сев возле юноши, он представился и начал задавать вопросы. Голос у него был тихий и хриплый, похоже, у него болело горло, и ему было сложно говорить. Почти на все вопросы Мидория нагло врал, стараясь делать так, чтобы не было похоже на чистую и откровенную ложь. Он не знал, что сказал Кота касаемо Катсуки, и решил умолчать об личности оборотня. Вообще он заранее продумал то, что будет говорить и какую версию произошедшего будет рассказывать, явно умалчивая почти обо всём. Но, кажется, мужчина не заподозрил явной лжи и продолжал задавать вопросы, иногда записывая что-то в свой небольшой и потрёпанный блокнот, периодически прося повторить некоторые слова. Изуку сильно волновался, боясь сказать лишнего, или конкретно попасться на лжи. Спустя около получаса мужчина закончил и, быстро собравшись, ушёл, перед этим перекинувшись парой фраз с доктором. Когда Мидорию оставили одного, он наконец расслабился. Даже не задумываясь о том, что вновь остался один в этом проклятом месте под названием больничная палата. На обед та же история. Что-то безвкусное и пресное. Но даже несмотря на это, подросток съедал абсолютно всё, так как внезапно усилившийся аппетит дал о себе знать. Зачастую даже не жуя, он просто глотал эту чачу, лишь бы закончить с этим побыстрей и не чувствовать этот странный привкус, который присущ всей больничной еде. Вечером очень неожиданно для Изуку пришла его мать. И, безусловно, он несказанно рад был её видеть. У неё в руках был его набитый чем-то жёлтый портфель. Только она перешагнула порог, как сразу бросилась к сыну, бросая на пол и свою сумку, и портфель ребёнка. Она была просто вне себя от счастья видеть своего ребёнка после столь напряжённого и мучительного ожидания и бессонных ночей. Бросившись к сыну, она было хотела сильно обнять его и прижать к сердцу, но её намерениям помешали травмы ребёнка, из-за которых к нему было страшно прикоснуться. Боясь сделать больно или что-то повредить, она аккуратно обняла за шею и поцеловала мальчика в лоб. Изуку свободной рукой обнял её в ответ. Отстранившись, женщина села возле кровати, и у неё заслезились глаза, а после по щекам потекли слёзы, а с лица не сходила улыбка. Какое-то время она аккуратно стирала рукой слёзы, невольно всхлипывая, но потом, под утешения сына кое-как успокоившись, она начала расспрашивать мальчика. И в этот раз подросток наконец мог нормально поговорить со знакомым лицом, не боясь ляпнуть лишнего. И поговорить с родным всегда приятно, и даже не важно о чём — просто слышать столь родной голос уже хорошо. Изуку постоянно задавал вопросы касаемо того, что сейчас происходит в городе и дома. Расспрашивал про Коту и про квартиру, и о том, как там вообще обстоят дела, как сама Инко. Даже про Каччана спросил. И лучше бы молчал о последнем, так как он напомнил женщине о волнующем её уже не один день вопросе, о котором от счастья она почти забыла. У неё было очень много вопросов и различных, как казалось ей, бредовых догадок об этом существе, потому как собакой его уже не назовёшь. Как выяснил Изуку, пёс пропал и не появлялся в ближайшее время, от чего Инко удивлялась, не понимая, куда же он делся, но для Изуку это было вовсе не удивительно и понятно, почему этот урод не появляется в их доме. И вот, когда Мидория-старшая отвечала на очередной вопрос ребёнка, стараясь не забыть о на самом деле волнующей теме, она всё же решилась спросить. Инко робко, не зная с чего начать, так, чтоб её не посчитали помешанной, осторожно начала спрашивать о собаке. Сначала это были простые вопросы по типу: он не сильно чудил, или что-то в этом роде? Мальчик, конечно, отвечал на них, но явно понимал, что спросить хотят совершенно не об этом. Потом она плавно перешла к теме с самым, как ей казалось, странным и интригующим вопросом. Она вновь напомнила о своём так называемом видении и о словах сына на кухне. И потом она спросила напрямую — является ли их собака перевёртышем? На что сразу же получила какое-то неуверенное «нет». Затем юноша постарался быстро сменить неудобную тему. Когда Инко начала получать в ответ старые отмазки, она невзначай спросила о состоянии квартиры и о странных и несвойственных там вещах. На что подросток не смог дать внятного ответа, и нёс, откровенно говоря, чушь, оправдываясь тем, что ест много, и что просто иногда спал у неё, хотя отродясь так не делал. И это дало стимул ещё больше убедиться в правильности мыслей на этот счёт. Ну просто потому, что-то, как он отмазывался, было слишком слабо. Да и её ребенок совсем не умеет врать — по его глазам всегда видно страх или неуверенность в словах. Мимика слишком многое говорит за него, хотя это просто может быть и материнское чутьё, или опыт. И тогда, когда Изуку снова говорил что это не может быть оборотень с явным волнением и неуверенностью, Инко попросила его остановиться и просто сказать правду, так как она видит, что он сочиняет на ходу и сам же иногда противоречит своим словам. Мальчик встал в ступор от таких слов. Он был вообще не готов к таким вопросам, особенно от матери. Замявшись, он замолчал. Изуку и вправду не знал, что сказать, как и не знал зачем вообще покрывал Катсуки. Ведь ничего особо не поменяется если правда всё же станет открыта — пёс, скорее всего, не вернётся. Хотя, может быть и нет, может и вновь поступит глупо и опрометчиво и придёт обратно, даже ничего не объясняя. После неуютного молчания Изуку, скрепя сердце и смотря матери в глаза, вновь соврал. Он просто не мог сказать. Даже не знал почему, но не мог. Просто потому что. Он хотел оставить это в секрете. Просто, ну зачем это нужно знать кому-то ещё? Ведь если оборотень умён, то не придёт в это же место второй раз, а значит и повод для волнения бедной женщине зачем? Инко на это надула щёки и согласилась, но внутренне негодуя, ведь она видит, что Изуку что-то недоговаривает, а точнее — нагло врёт. Она попыталась сделать вид, что ей перестала быть интересна эта тема и сразу сменила её, чему подросток был несказанно рад. И уже с некой обидой от того, что ей не могут довериться и сказать правду, а точнее, что она просто права, продолжила разговор. Но потом она сама задумалась: а ведь может и это ей кажется, а Изуку недоговаривает о совсем другом? Для юноши обстановка стала неудобной, и он заметно напрягся, и даже после смены темы говорил нескладно и несуразно, иногда пропадая в мыслях и догадках. От того, что уж слишком, наверное, был неаккуратен, он пропускал между ушей слова матери, говоря порой не к месту. И ведь как он мог не позаботиться о столь странных и очевидных вещах, из-за которых его почти спалили на том, что он чуть ли не месяц врал и укрывал у себя в доме мразь размером с запорожец? В общем после этой темы обоим стало не по себе, и каждый хоть и продолжал вести абсолютно бессмысленные и пустые разговоры, но думал о своём. Так и не меняя настроя, через какое-то время они закончили разговор, когда медсестра зашла и сказала, что Инко пора на выход. Та, оставив вещи юноши, приобняла легко сына за шею всё ещё с оттенком грусти на лице и вышла из палаты. Неприятный осадок от разговора понемногу исчез, когда в сумке подросток нарыл телефон. А с ним наушники и зарядник. Как ни странно, это были те самые наушники, что использовал Кота. Было неизвестно, рабочие они вообще или нет, но это значило, что самое время проверить. В месте разветвления шнура меж проводками было немного засохшей крови, которая, легко крошась, была аккуратно убрана пальцами. Вставляя наушники, Мидория уже искал в плейлисте что-то подходящее под настроение. Как оказалось, наушники были рабочими, и это несказанно обрадовало и означало то, что он спокойно сможет смотреть фильмы и аниме, слушать музыку, никому не мешая, так как он не знал о здешней звукоизоляции и даже о том, кто ещё лежит в этом же отделении. Порывшись в соцсетях, он поражался тому, сколько же об этом происшествии разговоров. Начал читать небольшие статейки об этом событии, и просто какого же бреда об этом не напишут! И про оккультизм, и про ведьм, и про бешеных собак, и про диких волков, которые сбежали из лесов из-за массовой их вырубки, и про заговоры — о чём только могла додуматься фантазия! В некоторых источниках говорилось, что Изуку вообще умер… А где-то то, что он в коме. Чего только не напишут! Главной звездой стала та женщина в парке, говорили в основном о ней. А сколько всякой фигни было написано про оборотня! А ведь всё куда проще. Это просто какой-то левый тип из параллельной реальности, схожий с оборотнем, но имеющий три формы вместо двух, почему-то ошивающийся в человеческом городе и на халяву живущий у подростка. Всё банально, просто и предсказуемо.
