26
13 мая 2019 г., 14:51
Время шло к полудню. Ярко светило, но нисколько не грело солнце. Холодный сильный ветер тормошил хвойные кроны и качал высокие, тонкие стволы деревьев. В смешанном лесу, на мокрой, грязной вперемешку с листьями и хвоей земле, лежал человек в свободной, неестественной позе.
В кое-каких местах под деревьями уже лежал снег. Оборотень был весь в грязи, каких-то листьях, колтунах и комьях земли. Пальцы на руках и ногах начали понемногу синеть. По телу были разбросаны ссадины и ушибы. Он лежал лицом в землю на животе, раскинув руки.
Лес тревожно гудел. Неожиданно несколько пальцев на руке дёрнулись. А затем прозвучал болезненный тяжёлый стон. Тело начало двигаться, вздрагивая. Грязный хвост, как не настоящий, болтался, мешаясь и путаясь в ногах.
Катсуки приподнялся на локтях. Поднял уши и с непониманием оглянулся, приходя в чувство. Глаза слипались и, решив их протереть, он поднял к уровню лица руку, а затем увидел в каком плачевном состоянии она находится: вдоль всей кисти красовался глубокий порез с засохшей большой коростой и кусками земли, присохшими вместе с жёлтой хвоей и кровью. Протерев глаза, он лишь размазал землю, от боли схватился за лицо, и ещё не до конца проснувшимися и онемевшими, дрожащими руками, попытался стереть или как-то вытащить то, что попало в глаз. Но стоит ли говорить, что он только лишь усугубил положение?
Наконец додумавшись вытереть руки хотя бы о себя, он всё же смог нормально открыть замученные красные, слезящиеся глаза. С трудом сев, он с небывалым удивлением оглянулся, пригибая уши к голове.
Высокие деревья, сквозь которые редко попадали солнечные лучи, полностью закрывая небо, ровными столбами возвышались над ним. Кинув взгляд в сторону, он даже не понял где находится — лес не имел края, а в дали ещё сильней сгущался. Никаких звуков, ни машин, ничего. Только шелест листвы.
Ещё повертев головой пару раз, он почувствовал, что в ней что-то стрельнуло, а шея жутко заныла в районе затылка, будто что-то тёплое разлилось под кожей. В глазах поплыло. Хватаясь сзади за шею, он скрючился, жмурясь, и тихо, еле слышно, проскулил. Нащупав ладонями какую-то рану, непонимающе направил взгляд вперёд и, изогнув одну бровь, продолжал её ощупывать.
На этот момент картина в голове вообще не складывалась, и было странное чувство дежавю, которое, к слову, вообще очень редко его тревожило. И, всё же решив стать с ледяной противной и чавкающей почвы, он повторно осмотрелся и окончательно вынес вердикт, что находится где-то в ебенях, и конкретно где эти «ебеня» располагаются — неизвестно.
Вскинув брови, он сделал как всегда недовольный вид и, не отпуская шеи, прислонился к какому-то дереву.
Было до безумия холодно. Ветер с силой обдувал влажные от земли участки кожи.
Переступая с ноги на ногу, подрагивая, рассмотрел свои ноги, что тоже были в отвратительном состоянии: синяки, ушибы, пара глубоких царапин… По колено в какой-то чаче с кровью не пойми кого на лице, он тёр рукой переносицу, пытаясь понять, что вообще происходит, да и что, собственно, делать. Шея безумно ныла и сбивала с мыслей — это подбешивало, а в купе с тем, что он в далёких ебенях и слабо помнит, что вообще происходило, это давало ещё пару пунктиков к тому, почему именно можно злиться на происходящее. А шея тем временем всё ныла не переставая, отдаваясь тупой болью в голове.
Оборотня начало трясти. И вот в первые за долгое время он открыл рот, чтоб вновь выругаться. Ещё хриплым и явно севшим голосом он чуть ли не рявкнул:
— Ебанные дети с этими блядскими ломами!.. — жмурясь и шипя, он продолжил, — Кто им их вообще дал? Дети. Дети… Дети!.. Изуку!.. — он с досадой и тяжестью чуть ли не пробил себе голову ладонью.
— Твою мать! — с горечью добавил ушастый, — Какого, блять, хуя?! Ой… сука…
Хватаясь за голову и безумно раскрыв глаза, он понял, что только сейчас с разума спала забвенная пелена.
— Так, блять. Какого он вообще там оказался?! Сука… Я же, бля, доступно для него выразился, что в этот единственный вечер выходить из сранного дома нельзя! Так какого хера он это сделал?! Назло? Или эдакий акт суицида? Блять, какая жопа… Долбанный камикадзе… Ну всё, блять, земля тебе пухом, смертник… — абсолютно ничего не стесняясь, ликантроп вслух орал буквально то, о чём думал, так как всё равно никто не услышит.
Скатившись вниз по стволу, садясь на корточки и откинув голову, он закрыл глаза отпустив шею, и просто схватился за голову, чуть ли не пробивая её.
— Ну всё, сука, пизда рулям, приехали блять! Всё, сдох наверняка… И ведь я распидорасил ему руку, и вроде что-то ещё… Или нет. Так, блять. Всё, спокойно!
— уже больше как шизофреник продолжал дискутировать сам с собой о том, сдох ли человек, который его приютил, или всё же выжил. Тот фрагмент помнил он смутно, но яркие и наиболее больные моменты он всё же хорошо помнил. И то, как эти долбоклюи заехали ему ломом, разхерачивая шею.
— Так. А с каких пор там образовался тот додик? Типа Каты, или Коты, не было. Как?! Что вообще тогда происходило-то?! И какого хуя я вообще здесь делаю?! Ой, блять! — пробормотал буквально в выдохе он.
От криков заболело горло. Лобная доля безумно ныла и тело ломило.
Посидев ещё какое-то время на ледяной земле, он всё же решил хоть как-то действовать. Щурясь, окинул место взглядом и пошёл наугад. Точнее в ту сторону, в которую от чего-то тянуло.
В ступни втыкалась опавшая хвоя, которую вытаскивать не было не сил, ни желания. Пройдя чуть дальше, он понял, что идёт по нужному направлению, так как начал замечать маленькие поломанные молодые ели, сломанные низкие сучья деревьев. Он шёл неторопливо, от чего-то постоянно оглядываясь. Под ногами, в грязи, встречались его уже старые следы большой когтистой лапы. Он шёл достаточно долго, и уже успев устать, начал думать, что идёт вообще не туда, хотя даже сам не знал куда в итоге хотел прийти.
Деревья становились плотнее. Он просто медленно бесцельно шёл, с каждой минутой замерзая всё сильнее. Только через полчаса ему в голову пришла мысль о том, что можно было бы принять и волчий облик, так и идти будет проще, а главное — не так холодно.
И вот, приняв иной облик, он тяжело побрёл по своим следам. Через какое-то время он даже согрелся, да и в целом стало лучше, но вот лес никак не кончался. Как будто он шёл по кругу. Деревья вообще никак не отличались, и понять правда ли это было трудно.
Но спустя очень продолжительное время он заметил что деревья стали реже, и стал слышен звук трассы, а точнее машин, с бешеной скоростью несущихся по ней. Но всё равно шум был очень тихим, но это значило то, что Катсуки близко хотя бы к дороге, и уже вдоль неё сможет пойти и прийти куда-либо. Может даже и не в тот город, но хотя бы куда-то.
Приближаясь на звук, он стал видеть какую-то ярко-красную груду. Это очень заинтересовало оборотня и, ускорив шаг, он подбежал к куче.
Этой кучей оказалась смятая груда металла, раньше являвшаяся машиной. Она была в ужасном состоянии: похоже, что на большой скорости она въехала в старое большое дерево. От колес сзади на земле остались полосы. Вдоль сохранившегося корпуса были длинные глубокие царапины — видимо, это уж от его лап. Передняя часть машины загнулась гармошкой, чуть ли не обхватывая половину дерева. Но, как ни странно, водитель был внешне цел.
Обойдя машину, а точнее то, что от неё осталось, Катсуки нашёл и второго пассажира, но только уже в виде трупа. На обглоданных костях сидело полчище мух, на глазах красные муравьи, медленно ползущие по векам и незакрытым глазам с блеклыми зрачками. Противное зрелище. Второй человек остался за рулём машины — он был не тронут внешне, но всё равно мёртв. Кажется, осколки лобового стекла впились в мягкие ткани, а разбитая голова и совсем недалеко от неё красное пятно свидетельствовали о том, что подушка безопасности так и не открылась.
Задумавшись, он прикинул себе ситуацию в голове, и лучше бы он даже не представлял как это произошло.
Но он нашёл дорогу, и это успех.
Подозрительно и пристально смотря на мужчину в салоне, он ехидно улыбнулся и, схватившись за ручку дверцы, попытался открыть её, а после и вырвать. Согнувшийся гармошкой металл вообще почти никак не поддавался. А замёрзшие и окоченелые пальцы усугубляли ситуацию, ноющие и спазмирующие боли при резких движениях усиливались. Но, используя почти всю силу, ликантроп всё же вытащил труп из машины и начал его раздевать. Одет он был тепло, и это на руку. В мыслях оборотень не желал ничего пошлого, уж точно не с трупом. Просто ему была и вправду необходима одежда в городе. Закончив, он не стал надевать её, а просто, сложив в руки, пошёл к трассе.
Выйдя на неё, он внимательно осмотрелся — нужно было понять в какой город бежать и где этот самый город. Включив дедукцию, он сделал вывод о том, что раз бежал из приблизительно города за той машиной, то это значит, что ему нужно бежать ровно в противоположную сторону.
Принимая другой облик, он зажал одежду в челюсти. Морда вытянулась и стала намного вместительней. Многие водители машин, видя гигантского волка, начинали сигналить, а кто-то паниковать, и Катсуки мудро решил бежать не по обочине, а немного дальше в лесу, дабы не вызывать таких бурных реакций.
Взяв разгон, он впервые за долгое время размялся. С каждой минутой он наращивал скорость. Лапы мелькали так быстро, что за ними было сложно уследить, а самому волку было проблемно маневрировать меж деревьев. Он бежал с такой лёгкостью и необычайной простотой, что забывал о боли в конечностях. Всё же ничего на этом свете нет лучше леса и вольного волка. Носясь по лесу, ему иногда захватывало дух и азарт. А ведь и вправду. он так давно не бегал в этой форме, дающей огромную силу и скорость! Но всё же боковым зрением он улавливал ход машин, борясь с тем, чтобы не побежать за одной из фур, обгоняющих его, и не устроить автокатастрофу.
Он бежал долго, и лапы начали ныть от непривычной перегрузки.
Спустя очень много времени Катсуки увидел первые дома и конец трассы, которых он встретил с непримиримым восторгом, так как уже успел порядком устать от неожиданной пробежки с больным и повреждённым телом. Остановившись среди уже маленьких и редких елей, решил поменять вид на более привычный человеческому глазу, чтобы не встретить ярый негатив от прохожих и, соответственно, пулю в висок.
Предварительно выплюнув одежду, он принялся переодеваться. Без шерсти было отвратительно холодно, и даже какая-никакая одежда не сильно исправляла положение. Собственно, это были порванные в коленях штаны с небольшими каплями крови, классическая старая растянутая майка дальнобойщика и куртка цвета хаки, в некоторых местах порванная — из дыр в ней лез синтепон и, подхваченный ветром, он пролетал, немного оседал на землю, представляя маленькую кривую дорожку за перевёртышем.
Идти по трассе было еще прилично, но попадались и редкие невысокие дома, поэтому иметь другой облик было бы глупо.
Но по собственной несообразительности он так и не взял ботинок, из-за чего с босыми ногами приходилось обходить разбитые прозрачно-коричневые осколки от пивных бутылок и другие странные острые предметы вроде игл от шприцов или ещё чего поострей. Понемногу неторопливо и размеренно шагая, он дошёл до города, полностью поглощённый в пучину раздумий, и не замечая меняющегося окружения.
И внезапно, выйдя из одного просмотра местности, оборотень с удивлением понял, что ходит по уже знакомым улицам. Присмотревшись и пройдя ещё пару кварталов, он нашёл тот переулок, с которого всё началось и, кажется, уже закончилось.
Коробка так и стояла на своём месте. Всё-таки смекалка ещё работала даже после сброса на базовые инстинкты, и это радовало. Но что крайне бесило, так это вечно косые и брезгливые взгляды прохожих. Они так таращилась на него, словно он прям при них убил человека. Хоть он убил и не одного, но никто этого не видел. Заранее спрятав хвост в штаны, а на голову натянув капюшон, его даже в какой-то степени смешила эта реакция. Но довольно забавно получать осуждающие взгляды от людей, абсолютно не мыслящими рационально, которые даже в минус десять завернут штаны до ушей, чтоб хоть капельку казаться лучше чем есть и показаться крутыми и модными.
Продолжая идти по улице, он по запаху и памяти добрёл до многоэтажки, в которой весьма необычно провёл время в течение наказания, что ещё длилось. Время уже шло к вечеру, и понемногу начали зажигаться огни в окнах. В надежде не пойми на что он закинул голову посмотреть на окно девятого этажа: не загорится ли там случайно свет? Но чуда не произошло.
Здраво оценив ситуацию и теребя переносицу, он пришёл к выводу о том, что подросток скончался от анемии, так как он не помнил вкуса печени, а значит и не пробовал, и это давало какую-никакую, но надежду на то, что пацан мог и выжить, и даже находиться не в таком уж и плачевном состоянии. Но это всё же стоило проверить.
К тому времени уже стемнело, но на несколько мгновений удалось увидеть ровной линией зажигающиеся фонари вдоль дороги. С сумерками пришёл сильный холод, идти было сложно, босые ноги дрожали. Перепрыгивая через лужи растаявшего снега, большой палец невольно задирался, как бы невзначай напоминая о сильном холоде и слабом контроле закостенелых пальцев. Холодало стремительно, точно так же наполняли люди улицы, в основном дети, считающие себя уже взрослыми и наивно полагающие, что знают как поступать — такие взрослые, независимые, но как только деньги кончатся, вот уже и бегут к давно посланным родителям просить о помощи, давить на жалость.
Время было неизвестно, темнеть стало рано, и сказать точно было нельзя, спросить — и подавно, подходить к этим мерзким мордам, противно кривившимся при его приближении, мягко говоря, не хотелось, а те, что не меняли лицо, были пьяны или под чем-то, шумели и кричали в подворотнях, строя из себя крутых, сильных и независимых, а на деле ещё дети без внимания и хорошего батеного ремня.
Ни часов, ни мобильного — ничего, он пуст, только грязная, где-то порванная, изношенная одежда трупа, в карманах которой было немного мелочи и флаеры с крошками, противно забивающимися под длинные когти. Часто с нежеланием вытаскивая пальцы из карманов, и так не дающих тепла, и теребя ногтевые пластины, выковыривая противный песок и крошки, он сбивался с пути и злился, морщась и ругаясь про себя.
Сбившись с пути и в который раз нарезая круги по округе, периодически натыкаясь на одни и те же лица, в голове непонимание и отрицание сменились на меланхоличную апатию. Не то что бы он сдался, просто правда не знал, что делать.
Остановившись в грязной подворотне с кучей мусора по углам, за магазином, он, шаркая намозоленными босыми ступнями, так и напоролся на стекло, шёл к выступу из бетона, на который с удовольствием присел бы, желая всё обдумать. Яростный оскал в момент осознания, неторопливые действия и маленький острый черепец полетел куда-то вдаль за забор. В рану попала грязь, но это даже не волновало, по крайней мере сейчас.
Приметив бетонный выступ у угла и сев, Катсуки притянул колени к груди, печально опустил уши, устремляя расфокусированный взгляд на металлическую крышку с острой кромкой от бутылки, лежавшую чуть в дали, рассматривая разбросанные вещи, среди которых были иглы от шприцов, нагоняющие отвратительные воспоминания, бутылки, бумага, даже обувь и упаковки от бытовых приборов и чипсов. Над головой гудела вытяжка из магазина, из этого здания приятно несло выпечкой, сырым тестом — казалось, нет никакой разницы, от голода вся человеческая еда равна и даже безвкусна, если постараться про него забыть.
Есть хотелось всё сильней, усилившийся метаболизм дал о себе знать, строительный материал организм начал брать не из пищи, которой нет, а из стволовых клеток, в расход пошли кости, зубы, волосы, ногти. Казалось, желудок уже стремительно переваривал сам себя. Вроде после ночи чревоугодия он должен быть сыт, или по крайней мере доволен, но урон превысил допустимую норму, как в отношении его тела, так и к остальному окружению.
Думать было сложно, но о том что нужно, всякой фигнёй только и заполнены были мысли. Ну зачем он вообще думает о этих иглах, когда должен был сконцентрировать внимание на главных проблемах, которые нужно было решать здесь и сейчас? Касаемо ночлега дела обстояли отвратительно, говоря в мягкой форме. Но план на такой расклад был, и даже не один.
Не думая и следуя механически к той картонной коробке из-под мультиварки, с которой всё началось, он, щуря глаза из-за проезжающих машин, сильнее нагнетал свои мысли. Зайдя вглубь переулка к тупику меж домов, среди труб, он разделся, быстро сложив одежду и приняв привычный вид, потащил одежду в коробку, а следом и коробку потянул за собой поглубже, немного присыпая землей и мусором, дабы не привлечь внимания. Сейчас целью не является найти потенциальную жертву, дабы она пожалела милаху и из доброго сердца взяла его в дом, как и произошло с Изуку, который согласился держать у себя иждивенца, который каждый божий день сворачивал кровь и без того со сложной жизнью человеку. Впрочем, это происходило со всеми, с кем он жил, периодически плюя в душу тем, кто действительно хотел помочь.
Нервный и на взводе он пытался уснуть, но глаза не закрывались: слишком много чувств, во главе которых стояли вина и стыд. На самом деле он часто это испытывал, маскируя их и пряча за агрессией в пользу устрашения, поддерживая мнимый контроль, скрывая за слоем язвы и пассивно-агрессивным поведением слабого и страдающего от комплексов ребёнка, на которого не хотели смотреть родители.
Вот кто он.
Ни хищник, и даже не зверь, а просто прячущий себя в извращённых эмоциях слабый, недолюбленный ребёнок, скрывающий за мнимой яростью страхи. Но ярость способна и вправду на многое по отношению к другим, в его случае точно. Никто не хотел копаться у него в голове после чётких и угрожающих фраз, обижающих многих, и это ему нравилось. И сейчас в момент того, когда нужно проявить силу, мужество, которым он так кичился, от чего-то не смог это сделать. Не знал, что делать и как быть: искать ли возможно уже несуществующего подростка, или оставить всё на самотёк? Мотивация и инициатива ушли, оставляя в избитом хлипком устрое ценностей пустоту.
Есть ли просто смысл искать? Да даже если найдёт, то что сделает? Что сможет он, как не ухудшить всё? Что скажет, да и сможет ли? Не захотят его видеть, и это к лучшему.
Но чувство вины сильное, гложущее, не давало покоя, и абстрагироваться от эмоций для полного и адекватного решения было невозможно. Речь идёт о подростках, а значит эти два понятия параллельны и не пересекаются. Что можно ожидать адекватного от несовершеннолетних, у которых ветер в голове и просто куча проблем, к решению которых притрагиваться никто не хочет?
***
Так незаметно и прошла ночь. Под утро, закатив глаза, он просто отключился, но только организм получил блаженство и ему позволили расслабиться, как мозг не думал прекращать процесс промывания одной и той же мысли, приводя картину до абсурда и вызывая сомнения о собственной устойчивости психики. В результате сон был поверхностным, но необходимым для организма. Холодное утро встретило с распростёртыми объятиями, свежий холодный ветер с силой обдувал грязную мокрую шерсть. Холод брал быстрее, чем ожидалось, пусть и через густую шерсть. Голод давал быстро о себе знать и, с маленькими заспанными глазами, перебирая лапками, шпиц вылез из спасающей коробки, с непривычки не смотря по сторонам, оступился в большую лужу. Утром был дождь, по умеренности наполнения улиц можно было сказать, что ещё не слишком поздно — часов десять-одиннадцать. Небо плотно затянуто серыми тучами, невзрачное серое окружение с опустошёнными лицами сливались с фоном, запах мокрого асфальта. Единственное радовало, этот запах давал лёгкое дуновение свободы и свежести, а сильная влажность, как контраст, играла против собаки. Огромные лужи и насквозь вымокшая коробка, ничего хорошего не предвещал этот день. Будто выпотрошенный, пёсик отправился на поиски пищи, которая была очень нужна, чтоб не потерять сознание. Пришёл он к какой-то странной мусорке и, увидев оставленные кости для собак, с удовольствием набросился на них, пусть даже не смотря на то, что желающих это сделать было много, но ни одна собака не подошла, пока маленький комок грязной шерсти не закончил есть. Уважаемая персона, поев отбросов и меланхолично оглянувшись, пришла к подъезду пострадавшего. Перед ним предстала огромная с его ракурса, железная, серая дверь, являющаяся главным препятствием. Решив терпеливо ждать, он сел у двери, ожидая, когда кто-либо выйдет или войдёт. С течением времени казалось, что в этом доме вообще никто не живёт, так как за час никто ни сделал ни одного движения в сторону этой жалкой двери — ждать ещё пришлось долго. Просидев под дверьми прилично времени, он увидел на горизонте детей идущих к нему с огромными портфелями и в школьной форме. Они с добродушием погладили собаку, которой это не нравилось, но во имя долга пришлось терпеливо ждать когда они уже прекратят. Спустя время девочка, теребя карманы, вытащила ключи, вместе с которыми вылетела какая-то бумажка, после чего ей пришлось встать на колени и, марая их, достать бумажку. Пока она возилась с портфелем, что чуть ли не был больше её, она едва не зашибла ним Катсуки, что осторожно пытался обойти её подходя ближе к двери. Когда они заходили, оборотень проскользнул меж их ног за стремительно захлопывающейся дверью. Дети так просто не отстали и, решив, что пёс пошёл за ними, начали звать, улюлюкать, привлекая внимание. Чтобы гигантские лысые обезьяны отстали от Катсуки, пришлось громко залаять и чуть ли не укусить за палец вновь тянущуюся к его голове ладонь. Когда негодники скрылись за входной дверью их квартиры, Катсуки пулей полетел вниз, но с короткими лапами манёвры не удавались, и он то и дело сползал или летел кувырком к подвалу. Стуча отросшими коготками по бетонному полу, он замедлился, замечая на стенах глубокие рубцы и ещё в углах лестничных клеток засохшую кровь. Полы помыли, но видно, что небрежно. Всё замедляясь, он полностью остановился и замер перед выкорчеванной из стены дверью, что уже аккуратно стояла в углу, но вот подвал, а точнее вход в него, выглядели ужасно — с дверью отлетела и грунтовка со средними кусками бетона, железные штыри торчали, погнутые из проёма, а заглянув во внутрь, он даже не удивился увиденному. Длинные ровные глубокие рубцы в полу и ужасное состояние помещения в целом. Надеяться на то, что мальчик жив, становилось всё сложней. Но, как говорится, надежда умирает последней. Принюхавшись к крови, он втянул приятный запах, стараясь не забыть его, поплёлся к выходу, но дверь снова стояла на пути. И опять пришлось ждать. На этот раз её открыла женщина на каблуках с ярко-красной помадой на губах. Вылетев из подъезда, пёс устремился к дороге, суматошно принюхиваясь к асфальту, пытался взять след, что получилось не сразу из-за дождя и прошедшего времени. Запах шёл по проезжей части. Обходя примерный маршрут по тротуару, он не без препятствий добрался до конечной точки, которая вела к госпиталю. Обрадовало то, что не в морг, а это уже многое говорит. Простояв у машины скорой помощи в окружении которой не было ни души, он задумчиво обошёл здание, не попадая на глаза персоналу, пришёл к главному входу, у которого были люди, а также больные. Разочарованно смотря на ступень, возвышающуюся перед носом, он печально опустил уши, не решаясь даже подняться. А смысл? Его не пустят, да и зачем ему туда? Никто его не ждёт и не хочет видеть. Если его Изуку не попытается при встрече, в каком бы состоянии он не был, выкинуть в окно, то что же он скажет? Кому к чёрту с такой травмой захочется слышать извинения от того, кто безжалостно нанёс увечья? Да никому. Пусть даже каким-то невероятным чудом его и выслушают, что дальше-то? В дом он не вернётся к нему. Да и дальнейшая эксплуатация не имела смысла, проще найти нового носителя паразиту, чем добивать старого на грани. Но от чего-то уходить не хотелось так же, как и идти дальше. Незримая сила и совесть просто не позволяли сделать хоть шаг назад ни одной из лап, а страх и неуверенность в своих действиях заблокировали путь вперёд. Внезапный смешок отвлёк его. Это была какая-то женщина с ребёнком. Смотрящий как всегда свысока на такую мелочь, поначалу ликантроп даже не понял над чем они смеются, но когда девочка сказала: — Мама, ну почему эта собачка так серьёзно смотрит на ступеньку, ей надо помочь? — с непониманием в глазах сказала девчушка, дёргая бровями. На что мать усмехнулась и сказала, что нельзя трогать чужих собак, тем более грязных, и превратила ситуацию в урок нравоучений для малышки, опустившей голову и со скукой слушая этот монолог. Смешно? Вам было смешно? Это выглядело смешно со стороны, но какие же сложные решения он принимал, не замечая уже куда смотрит и как стоит? А проходящим смешно, пусть они и не знали ни о чём. Но почему они думали, что это смешно? Если собака не может подняться, как думала девочка, разве это смешно? Забавно ли видеть, как животное слабее и меньше не может с чем-либо справиться? Хотя, глупый вопрос, конечно да. Но, так и не сдвинувшись с места, он продолжал стоять, не решаясь ни на одно из действий. Мимо шли люди по тротуарам с опавшими листьями в лужах, отдающих пигмент воде. И всё же нет. Он с отвращением посмотрел на свои лапы, не способные сделать и маленький шажок вперёд, с разочарованием поджал хвост и с опущенной головой пошёл по тому пути, по которому дошёл сюда. Трус.
