Девочка, которая хочет умереть.

Сознание приходило медленно. Обрывками. Волнами, как если бы я всплывала со дна глубочайшего океана, каждый раз хватая ртом воздух, чтобы снова исчезнуть в пучине. Прошло, как мне казалось, несколько дней, прежде чем я поняла, что я родилась. Да, звучит нелепо, ведь как можно не осознать это сразу? Но мой разум не справлялся. Он был захлестнут. Перегружен. Младенческий мозг, как оказалось, не вмещает многого. Всё происходящее вспыхивало и гасло, оставляя после себя лишь ощущение измотанности и бессилия. Но когда это простое, пугающее знание наконец прорвалось, то всё стало на свои места. Вот почему я ничего не вижу. Вот почему я не могу пошевелить руками как хочу. Вот почему я кормлюсь молоком из груди как… Как животное. Это не кошмар. Не иллюзия. Не кома. Это реальность. Я младенец. Я плыла в этом хаосе, беспомощная, уставшая, сражающаяся за хотя бы одну чёткую мысль. Всё было чужим, слишком ярким, слишком громким, слишком настоящим. Казалось, меня выдернули из небытия и бросили в этот мир без предупреждения, без инструкций, без защиты. Моё тело жило своей жизнью. Глаза закрывались сами собой, мышцы дёргались бессмысленно. Я не управляла собой. Я была как заключённая в неуклюжем, слишком маленьком теле, которое не подчинялось ни разуму, ни воле. Я не знала, не понимала, сколько времени прошло с моего озарения, но это было невыносимо. Дело было даже не в том, что я лежала закутанная в одеяльце, не в силах пошевелиться и на миллиметр, а в примитивных рефлексах тела. Я не хотела пить грудное молоко. Сама мысль об этом вызывала у меня какую-то брезгливость . Но тело — это тело. Оно знало, чего хочет и, как только меня прижимали к женщине, всё происходило само собой. Рот сам начинал сосать, и сладковатое, чуть тёплое молоко заполняло желудок. Внутри меня тошнило, но тело было довольным. И мне приходилось пить, и пить, и пить дни напролет. Но это не самое страшное. Хуже всего было чувствовать, как тепло разливается между ног и не только. Инстинктивное отвращение, унижение — оно подступило внезапно, лавиной. Мозг знал, что «так нельзя», а тело делало. Просто потому что. Я не была ребёнком, не совсем. В моей голове ещё теплился человек, который помнил, что значит быть взрослым, стыдиться, прятаться, терпеть. Но сейчас я лежала в собственных выделениях и не могла даже отвернуться. Приходилось кричать, пока не придет женщина, моя новая мама. Она мыла меня тёплой водой, меняла подгузник, шептала что-то ласковое. И каждый раз внутри меня что-то сжималось от нежности, которую я не знала, не могла и, может быть, даже не хотела принимать. Но иногда этого даже не требовалось. Иногда подгузник словно самоочищался. Знаю, глупо. Возможно, я просто не замечала, как она приходит и уносит мою неловкость вместе с испачканной тканью. Может, я засыпала, а просыпалась уже в чистом или теряла сознание, перегруженная ощущениями и телом, которое не слушалось. Я была полностью во власти чужих рук и чужой доброты, и эта зависимость пугала не меньше, чем переродившаяся жизнь. Ведь они могли меня оставить однажды и уйти куда-то. Я знал — да, знала всеми своими оглушёнными чувствами и размытым сознанием, — что эти люди любят меня. Они любили. Я чувствовала это в прикосновениях, в интонациях, в том, как они держали меня, как говорили обо мне. Любили не только меня, но ещё и его. Моего брата. Это было как удар под дых. Потому что принять эту любовь — значило бы предать ту, что была До. Я знала, что у меня была семья в прошлой жизни. Не лица, не имена — нет. Но были ощущения. Как если бы память хранила истину, выцарапанную в самой душе. Я позволяла сознательно и нет брать многое темноте. Хотя, пожалуй, правильнее называть это уже чистилищем, не так ли? Это не было просто ничто — оно имело волю. Чистилище забрало у меня почти все, кроме одного. Моей семьи. Их я защищала, как зверь. Когда тьма подбиралась к ним, я рычала. Я кричала. Я цеплялась за них когтями воли, цеплялась отчаянно, до боли, до исступления. Я вырывала у забвения то, что не хотела потерять. Позволяла забрать всё остальное, но лишь бы не их. Пусть исчезнут мечты, пусть сотрутся лица друзей, пусть я забуду, каково это — быть собой. Только не они. Мать. Отец. И кто-то ещё… брат. Я знала, что он был старше. Что он был добрый. Что с ним я была в безопасности. Его имя исчезло первым. Может, я уже почти ничего не чувствовала к ним, так как чистилище слишком долго точило мое сердце. Но остатки той любви были как тлеющий уголёк, и я берегла его так, будто в нём хранился весь смысл моего существования. Неважно, что эмоции уже не пылали. Неважно, что осталась одна лишь тень. Я знала: если исчезнет и это — тогда исчезну и я. И потому сейчас, в новом теле, с новой матерью, с новым отцом и с новым братом рядом — я не могла принять всё это сразу. Не потому, что они были плохими. А потому, что в моём сердце всё ещё жила та первая семья. И я не была готова предать её забвением. Так и проходили мои дни. Я всё ещё оставалась пленницей в теле, которое мне не принадлежало, но со временем что-то начало меняться. Словно пелена медленно спадала с глаз: мир становился чётче, звуки больше не казались далёким эхом из чужого мира. Я начала различать интонации, различать голос женщины – Лили, что держала меня на руках, и голос мужчины – Джеймса, что приходил позже, ласково прикасался к моей голове и называл меня по моему новому имени – Розалин. На английский манер. Да, моя новая семья – англичане. Я не помню, какой национальности я была в прошлом, но теперь уверена, что точно не англичанкой. Я едва понимала английский язык — он звучал для меня словно странная музыка, наполненная словами, смысл которых приходилось разгадывать по реакции Лили и Джеймса, по выражению их лиц и жестам. Мне приходилось учить его буквально по кусочкам, ловя отдельные слова, которые понимала, пытаясь связать их вместе в предложение, чтобы понять хотя бы малую часть того, о чем они говорят. Не то, чтобы это приносило большой результат, и чаще всего смысл ускользал. Я также пыталась научиться говорить на английском, пусть даже моё горло ещё не умело произносить слов. Я лепетала, тянула звуки, старалась копировать интонации Джеймса и Лили, надеясь, что хоть что-то будет похоже на речь. Это было почти смешно — младенец, который пытается тренировать голос, когда у него ещё даже нет зубов. Но я хотела говорить. Я хотела быть понятой. Каждый день я упражнялась. Эти попытки были неуклюжими, сбивчивыми, полными хрипа и бессмысленного гула, но я не сдавалась. Джеймс и Лили, конечно, только умилялись, ведь они думали, что это просто нормальный младенческий лепет. Хотя я и знала, что трёхмесячный младенец не способен говорить, внутри меня теплел тихий огонёк надежды. Если в этом мире существует магия — а она действительно существует — значит, возможно и я смогу научиться говорить намного раньше. Моё первое настоящее столкновение с магией ошеломило меня до глубины души. Я помню, как однажды увидела Сириуса, — человека, который часто был у нас дома — внезапно превращающегося в огромную собаку. Сначала я подумала, что это галлюцинация или что младенческое зрение меня подводит, но таких происшествий, которые иначе как магическими не назвать, было много. Я не могла понять, как это возможно — как обычные люди вокруг меня владеют такой огромной силой. Сначала я была рада, ведь это значит, что я тоже могу научиться магии, разве это не волшебно? Но постепенно ко мне начинал подкрадываться страх, что Лили и Джеймс могут понять, что я не просто младенец, а кто-то совсем другой внутри этого тела. Самозванец в теле их дочери. Мне казалось, что даже малейшее неверное движение, взгляд или лепет могут вызвать у них подозрения. Много раз из-за этого страха я начинала плакать без видимой причины. Джеймс и Лили тут же суетились, стараясь успокоить меня, ведь я всегда была очень спокойным ребенком, в отличие от Гарри, моего близнеца, который постоянно капризничал и требовал внимания. Со временем этот страх не исчез, но притупился. Если бы Лили и Джеймс действительно могли понять, что я самозванец, они бы уже давно это заметили. Оглядываясь назад, мне кажется забавным, как сильно я тогда боялась — эти страхи теперь кажутся почти наивными.