Девочка, которая хочет умереть.

Я не прекратила попыток практиковаться в магии. Да, вы не ослышались. И да — я, возможно, была дурой. Я знала, что это глупо, знала, что это может закончиться плохо. Но знание не всегда способно удержать от действия, когда внутри тебя живёт память о возможной силе на кончике пальцев. А страх со временем стирался и становился фоновым шумом. И все же я помнила свое обещание, поэтому не позволяла себе ни малейшей опрометчивости — тренировалась только тогда, когда Гарри находился достаточно далеко, а взрослые были рядом, в той же комнате. Их присутствие становилось моей гарантией безопасности, даже если они ни о чём не догадывались. Я также осознала, что магия, сопровождаемая сильными эмоциями — то, что я теперь называю эмоциональной магией — гораздо опаснее, ведь её результат может быть непредсказуемым и разрушительным. Поэтому я больше не позволяла себе вспышек сильных эмоций во время попыток использовать магию. Теперь я действовала иначе: осторожно, сосредоточенно, полагаясь лишь на силу воли, мысли и каплю решимости. Ничего лишнего. Разумеется, успешных попыток стало куда меньше. Если раньше я могла с помощью магии притянуть игрушку так, что она сама быстро влетала в мою руку или, наоборот, отлетала от меня, то теперь она лишь едва заметно покачивалась на месте. Но я не отчаивалась, понимая: один шаг назад — это два шага вперёд. Пока я осваивалась в новых рамках и училась контролировать себя, жизнь вокруг шла своим чередом. Мне с Гарри исполнилось семь месяцев, и Лили с Джеймсом пригласили своих друзей — Сириуса, Питера и Ремуса. Я начала замечать, что они бывают у нас довольно часто. Особенно Сириус — он, кажется, стал почти завсегдатаем этого дома. Сириус был высоким, с тёмными волосами, свободно падающими на плечи, и аристократическими чертами лица. В нём чувствовалась необузданная энергия, почти дикая, как у рок-звезды, и это — в сочетании с его обаянием — делало его опасно притягательным. Я почти уверена: именно о таких парнях матери предупреждают своих дочерей держаться подальше. Питер же, напротив, был гораздо ниже ростом, с бледным лицом и светлыми волосами. Вполне обычный — может быть, даже немного симпатичный, благодаря своим голубым глазам. Но на фоне таких ярких и красивых людей, как Сириус и Джеймс, он просто терялся, превращаясь в безликую посредственность. Да и вёл он себя соответствующе: держался тише, чаще наблюдал со стороны и, казалось, сознательно стремился быть незаметным — будто бы боялся привлечь к себе лишнее внимание. Сначала я не понимала, почему. Но со временем до меня дошло: к нему относились снисходительно. Не злобно — скорее как к младшему брату, которого постоянно берут с собой из жалости. Если он что-то говорил, его могли перебить или просто не воспринять всерьёз, не часто, но могли. Особенно это касалось Сириуса, в его взгляде чаще сквозило пренебрежение, чем дружеское участие. Именно тогда я впервые почувствовала к Питеру сочувствие. Иногда в такие моменты я смотрела на худого, болезненного на вид Ремуса — казалось, он замечал, как Питеру неприятно, но молчал. Поэтому мне ничего не оставалось, кроме как самой ругать Сириуса — говорила ему что-то вроде «плохой Сириус», когда чувствовала, что он сказал что-то, из-за чего Питеру становилось бы неприятно. Обычно на это все вокруг лишь смеялись и дружески трепали меня по макушке или щекам, словно это была просто игра. А Питер смотрел на меня со смешанными эмоциями, и чаще всего его лицо озаряла удивленная полуулыбка, переходящая в легкую ухмылку. Мне нравился Питер. Но не сильнее, чем Сириус — нет. Сириус для меня был как самый близкий дядя: он часто заменял родителей, когда те были очень уставшими, и с радостью играл со мной и Гарри. А ещё, как я уже говорила ранее, он мог превращаться в собаку! Когда я впервые увидела это, моё сердце буквально переполнилось восторгом — я чуть не потеряла рассудок от счастья. Я обожала собак и мечтала, что когда-нибудь тоже смогу овладеть этим волшебным заклинанием. Но дело было не только в этом. Сириус замечал — да и не только он — что я понимала больше, чем ожидалось для моего возраста. Он ласково называл меня «гениальным оленёнком» и специально читал мне книги для малышей, а также играл со мной в развивающие игры. Благодаря ему я начала быстрее осваивать английский язык. А вот Джеймс и Лили почему-то не торопились учить меня продвинутым вещам, словно боялись и не хотели, чтобы я слишком быстро встала на ноги. Это порой казалось странным и я не могла понять, чего именно они так опасались. Но им не повезло — я больше не могла терпеть ползучий образ жизни и научилась ходить в 6 с половиной месяцев. К тому же уже говорила, ну, или коверкала, простые детские фразы вроде «не хочу», «доброй ночи», «невкусно, мама, хочу другое», в то время как Гарри только начинал бессвязно лепетать «ма-ма» и «да-да», «ба-ба». Именно в этом возрасте я впервые встретила профессора Дамблдора, смешного и доброго старика, который одевался в яркие и пестрые мантии и носил необычные шляпы. Впервые увидев его, я ахнула, потому что он выглядел как классический мудрый волшебник, который поможет герою победить злодея. У него были длинные серебристо-белые волосы и борода, которые он заплел в косу. Лили, заметив мою реакцию, улыбнулась и представила нас друг другу. В этот момент я осознала, что я слишком сильно на него таращилась, поэтому смущенно улыбнувшись, спряталась за мамину юбку и помахала рукой, сказав «хааай». Дамблдор на это лишь тепло улыбнулся, глаза его добродушно сверкнули за стёклами полумесяцеобразных очков. Он слегка склонил голову набок, словно приветствуя кого-то необычного. — Enchanted, юная мисс Розалин, — произнёс он с мягкой интонацией, в которой звучали и серьёзность, и добродушная ирония, — наслышан о вас от ваших родителей. Говорят, вы already говорите, как взрослая ведьма, и ходите с grace миниатюрного hippogriff. Он подмигнул. — что ж, это весьма впечатляет. Он говорил неторопливо, чуть напевно, будто каждое слово было частью волшебной сказки. Его голос был тёплым, с хрипотцой возраста, и словно укутывал, как старый вязаный шарф. Он умел производить впечатление, это уж точно. Я всё ещё застенчиво улыбалась, но уже с примесью смеха и лёгкого недоумения в груди от незнакомых слов, хотя общий смысл был мне ясен. Поразмыслив, я поняла, что already — это «уже», это слово я где-то слышала раньше, и оно казалось знакомым. Еnchanted, наверное, что-то вроде «рад встретиться». А вот grace всё ещё оставалось загадкой — может, это значит «медленно» или «неуклюже»? Или «плавно»? Или «неторопливо»? Или, наоборот, «быстро»? Я не могла понять, о чём именно он говорит. И ещё это странное слово — hippogriff. Я вообще не знала, что или кто это такое. Может, животное? Или волшебное существо? Что-то вроде гоблинов, эльфов или вампиров? Я не была уверена. Оставив эти догадки на потом, я вдруг осознала ещё кое-что. Всё ещё крепко держась за край Лилиной юбки, я почувствовала, как внутри что-то вспыхнуло — то ли гордость, то ли лёгкое волнение, то ли страх. Дамблдор не говорил со мной, как с обычным ребёнком. Он не сюсюкал, не упрощал каждую фразу. Он выбрал сложные слова — enchanted, reason, grace, hippogriff — и сказал это так, словно я способна их понять. Он говорил со мной, как будто я уже была кем-то большим. А когда заметил, что я едва улавливаю смысл и начинаю теряться, — не рассмеялся, не посмотрел снисходительно, не стал объяснять значения слов. Он просто начал говорить проще, почти незаметно, без тени снисходительности к ребенку. Лили мягко улыбнулась, взглянув на меня, и сказала Дамблдору: — Она у нас очень застенчивая с новыми людьми. Первое время Розалин стеснялась даже подойти к Ремусу и Питеру. На это он что-то хотел сказать, но к нам подошёл Джеймс, и продолжить разговор не получилось — они отлучились в другую комнату, чтобы поговорить. Но первую встречу с ним я запомнила надолго. Позже он ещё пару-тройку раз приходил к нам и разговаривал с родителями, но подслушать мне ничего не удавалось — комната была хорошо звукоизолирована. Только, когда мне исполнилось семь месяцев, я впервые услышала о войне — и то, совершенно случайно.