Девочка, которая хочет умереть.

В комнате повисла тишина, глухая, почти зловещая. Казалось, даже дом затаил дыхание. В тот же миг, как прозвучал мой вопрос, я сразу же пожалела о сказанном, потому что они все поменялись в лице. Сириус застыл, держа меня на руках. Его лицо, обычно живое и насмешливое, стало странным. Он медленно перевёл взгляд с меня на Джеймса и Лили, будто не веря, что действительно услышал это. Лица родителей повторили мимику Сириуса. Они все были удивлены моими словами, словно не ожидали, что я смогу понять, о чем они говорили. Это было странно, ведь до этого они относились к этому более-менее нормально, без такого напряжения. Внутри меня начал вспыхивать страх, и я опять заплакала, начиная понимать, что сказала то, что не нужно было говорить. Мне стало страшно — не из-за самих слов, а из-за их реакции, от того, что теперь я могла быть другой для них. Было такое чувство, словно я перешагнула черту, которая должна была быть неприступной для ребёнка моего возраста. — Что? — Джеймс моргнул, будто не поверил своим ушам. — Wait… ты понимаешь, что такое «война»? Где ты.. — Олененок, откуда ты… — напряженным тоном тоже начал говорить Сириус, и их голоса слились в один тревожный поток. Но в тот же миг Лили их прервала, взяв меня на руки. Я сразу спрятала лицо в изгибе её шеи и крепко обняла, будто могла спрятаться от их бурлящих взглядов. — Не сейчас, Сириус, Джеймс — резко произнесла она фразу, дав понять, что сейчас не время для таких вопросов. По выражению их лиц я понимала, что они хотят меня о многом спросить, но Лили быстро спрятала свое любопытство, мягко вдохнула и, словно опасаясь меня напугать, стала успокаивать: мол, нет, конечно же нет, никакой войны не было и не будет, и вообще, откуда я могла такое услышать. Я не могла до конца ей поверить, ведь мне же не послышалось, правда? Особенно учитывая все факторы, которые сложились у меня в голове. Или всё-таки… послышалось? Я ведь всё ещё плохо понимала английский и часто улавливала смысл только по интонации и обрывкам слов. К тому же они говорили так быстро, что звуки путались и проглатывались, превращаясь в непонятный шум. Может, я действительно сама все придумала про войну, может это просто была единая стычка между темными и светлыми магами, как в фэнтези-книгах? Да и то, что мы не выходили на улицу, можно объяснить иначе: возможно, с маленьким детьми до какого-то возраста нельзя гулять, потому что существуют фейри, которые крадут малышей? Ну а что? Раз существуют маги, то должны и существовать и фейри, которыми так пугают детей. Да и вообще, если говорить о стычках между магами, то они же просто люди, обычные люди, только с магией и палочками, так что и у них, как у всех, найдутся свои психопаты и маньяки. Только вот, с запоздалым осознанием я пришла в себя: если у обычных психопатов в руках нож, то у этих — заклинания, которые могут стереть человека с лица земли за секунду. Было страшно представить, что могли бы натворить обычные безумцы из До, если бы им дали силу, способную разрушать человеческие жизни одним словом. А тут даже представлять не надо: бедная Алиса, кем бы она ни была, скорее всего уже почувствовала это на себе. От одной только мысли о пытках и смерти, через которые прошла Алиса, меня тошнило. Признаюсь, я испытывала ненависть к любому виду сражений и споров. Видимо, в До я была очень неконфликтным человеком и старалась обходить стороной все, что могло кого-то обидеть. Нахмурившись, я снова осознала, что начала фантазировать и нагнетать обстановку. Откуда мне вообще известно, что Алису убили? То, что я услышала, что кто-то умер, не значит, что убили именно эту девушку. Может именно эта Алиса и убила кого-то, а я ее, видите ли, жалею! Тьфу ты, ну ты. Стараясь прогнать эти пугающие мысли, я постепенно успокоилась и перестала плакать, хотя сердце всё ещё не переставало колотиться, но уже совсем по другой причине. Чуть приподняв голову, я обратила внимание на окружающих и наконец заметила, что мы с Лили уже не в комнате, а на кухне. Напротив нас за столом сидели Джеймс и Сириус, тихо разговаривая между собой, пока Лили поглаживала меня по спине и тихо напевала, пытаясь успокоить. Они сразу же заметили мой взгляд на себе и устремили свои глаза прямо на меня. Сглотнув слюну, я поняла, что сейчас начнется допрос имени меня, ну что ж… с Богом! Папа улыбнулся, слегка зажмурив глаза, и его очки на мгновение отразили свет, когда он спросил меня совсем не то, что я ожидала: — Ну что, regained your composure? Я моргнула в ответ, не понимая, что именно он сказал, и только смотрела на него, стараясь понять смысл фразы. Я думала, что он начнет опять спрашивать, откуда я знаю, что такое война, но он этого почему-то не сделал. Неужели они были готовы замять этот момент? От этой мысли мне сразу же стало как-то легче, хотя меня не отпускало чувство, что на заднем плане что-то происходит. Что-то, чего я еще не понимала и не хотела понимать. Было как-то непривычно, почти тревожно, что Лили и Сириус ничего не говорили, словно давали Джеймсу молчаливое согласие вести допрос разговор. Так как тишина затянулась, а Джеймс всё ещё смотрел на меня, я неловко поёрзала на коленях у Лили и решила всё-таки спросить его, о чём он меня спрашивал: — Daddie… wha’ yu say?* — я старалась выговорить слова как можно чётче, по-взрослому, но язык всё равно запутался, губы не слушались, и вместо ясной фразы вышел какой-то детский лепет, больше похожий на бормотание с намёком на смысл. Тьфу ты. Иногда меня бесило, что я не могу произнести хоть одну фразу без того, чтобы не проглотить половину — согласных и не — звуков. Язык казался тяжёлым, будто я пыталась говорить с куском теста во рту, и от этого всё выходило смазано и глупо, а губы словно жили своей жизнью, не слушаясь свою хозяйку. Опомнившись и мысленно пожурив себя за то, что снова выпала из реальности, я сначала посмотрела на Сириуса, который подмигнул мне и слегка приподнял бровь, как бы говоря: «Ну чего ты, Рози, опять выпала из реальности?» И только потом обратила внимание на Джеймса. Он чуть наклонил голову и продолжал смотреть на меня с той самой лёгкой улыбкой, которую я всё ещё не могла разгадать. — Похоже, кто-то меня не слушал — с мягким упреком сказал Джеймс. Я почувствовала, как горячая волна стыда и смущения поднимается к щекам. Сердце забилось быстрее, и мне впервые стало неловко под его взглядом, поэтому я решила опустить голову, чтобы скрыться хоть как-то от него. — Да ладно тебе, Prongs, ease up on на нашу стесняшку, — ухмыльнулся Сириус, перекинув руку ему на плечо, — а то Лилс уже twisting your head в ее mind. Джеймс закатил глаза и хмыкнул, понимая, что Сириус снова его подкалывает. Даже я не смогла сдержать лёгкую улыбку, хоть ещё и чувствовала покраснение в щеках. Казалось, они оба наслаждаются этой непонятной мне маленькой шуткой, в то время, как я просто радовалась, что могу на миг отстраниться от происходящего ранее. — Не смешно, Черный — фыркнула на это мама, на что Сириус лишь ещё шире ухмыльнулся, и я снова невольно улыбнулась, ловя себя на том, что хочу засмеяться во весь голос. Мне было приятно наблюдать за их игривой динамикой, и на секунду тревога ушла, уступив место лёгкости. Подрыгав ногами на коленях у Лили, я во все глаза смотрела на шоу, представленное мне. Мне было интересно наблюдать за их игрой: как Сириус подшучивает над Джеймсом, как папа реагирует, пытаясь сохранить достоинство, и в то же время подшучивает в ответ, и как Лили, несмотря на своё раздражение, просто наблюдает за всем этим балаганом. И, словно услышав мои мысли, Гарри дал о себе знать своим громким плачем аж со второго этажа, ясно показывая, что проснулся и совсем не доволен тем, что его оставили в стороне от веселья. Устало вздохнув, мама только-только начала подниматься со мной со стула, как Джеймс переглянулся с Сириусом и сказал: — Лилс, отдай Рози мне, а ты иди с Padfoot за Гарри. Мама на это ничего не ответила, просто молча передала меня ему, и я впервые почувствовала, каково на вкус предательство. Только когда мы остались вдвоем, я собралась с духом и наконец спросила то, что тревожило меня все это время: — Dad, me say somethin’ w’ong?* Джеймс удивленно моргнул и покачал головой, стараясь говорить только простыми фразами: — Конечно, нет, Рози. Просто папе интересно, откуда его sweetest маленькая дочь понимает такие слова. От его слов я почувствовала лёгкое смущение и одновременно горечь. Если б ты знал, папа… Словно уловив неожиданную остроту моих эмоций, Джеймс пристально на меня посмотрел и, на мгновение замешкавшись, наклонился и заговорщическим шёпотом спросил: — Рози, может быть, ты хочешь папе что-то рассказать… по секрету? Сглотнув слюну, я от волнения выпучила свои глаза и начала дрыгать ногами. Палишься, дура! — Нет… мне нечего рассказать… — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Джеймс что-то пробормотал себе под нос, всё ещё не отводя взгляда. Потом, словно приняв какое-то решение, он медленно откинулся на спинку стула, поправил очки на переносице и задумчиво поднял глаза на потолок. Мы молчали, наверное, минуту. Эта тишина давила сильнее, чем могли бы любые его слова. В ушах стучало сердце, и я уже не знала, куда деть ноги и руки — пальцы сами начали теребить край пижамы. — О… о чем ты думаешь? — не выдержала я наконец, пытаясь сделать вид, что просто любопытствую. Он опустил взгляд на меня, и уголки его губ чуть дрогнули. — Думаю о том, почему моя маленькая Рози врёт мне, — сказал он спокойно, почти ласково. Мир на секунду будто провалился подо мной. Воздух застрял в груди, а живот сжался в тугой комок. Я даже не сразу поняла, дышу ли. В мыслях было лишь то, что он точно знает, что я не его дочь, а всего лишь паразит в этом теле. Я изо всех сил старалась не моргнуть, не двинуться, не выдать ни тени паники, но предательские ноги снова начали дрыгать, а руки теребить край пижамы, и я почти слышала, как ткань шуршит в мёртвой тишине. Зажмурившись и опустив голову, я хотела сказать папе, что он начинал меня по-настоящему пугать, но не знала, как это сказать по-английски, поэтому решилась на другое слово: — Da’, you do me sick…* — прошептала я, крепко сжимая пижаму в руках и стараясь, чтобы голос не дрожал от страха. Джеймс поменялся в лице, словно очнувшись от наваждения. Он глубоко вдохнул, снял очки и медленно закрыл глаза, сдерживая волну эмоций. Затем осторожно приобнял меня и слегка коснулся лба поцелуем. — Прости меня, детка… — сказал он тихо, его голос дрожал, будто ему самому было больно. — Папа не хотел тебя scare… сделать больной… мне так жаль… — он сжал меня чуть крепче, и я услышала, как его сердце бьётся громко и неровно, словно в унисон с моим. В груди стало тесно, и я не выдержала — наконец дала волю чувствам. Уткнувшись лбом ему в бок, я расплакалась, чувствуя, как всё напряжение последних минут уходит вместе с каждой слезинкой. Джеймс всё это время тихо гладил меня по спине, не говоря ни слова. Его рука двигалась медленно и осторожно, будто он боялся сломать меня одним неловким движением как фарфоровую куколку. Но пусть он и обнимал меня, тихо гладил по спине и шептал что-то едва слышное, это не значило, что мой страх полностью ушёл. Где-то внутри меня всё ещё жила тревога, что этот разговор может повториться снова, поэтому, придумав объяснение, я решила сорвать пластырь сразу, пока хватало смелости. — Da, me wan’ say… um… I hea’ you talk lou’… an’ soun’ bad… like hu’t. — я замялась, стараясь вспомнить, как правильно сказать это на английском. — Me hea’… dahk magi’… like dark people in stowy… dahk magi’ bad… and we no go ou’ …uuuum… we always home… like… Lizzy… she stay home when… uuuum… sick and bir’day feel… uh… stwange… so me think… bad thin’ happen…you no tell me… bu’… i think… maybe… bad thing happen* Наконец, сказав всё, что хотела, я замолчала в надежде, что он поверит мне. Объяснить, почему я решила, что случилось что-то плохое, оказалось не так уж сложно, так как можно было сослаться на сказки, которые мне читали. В них всегда находилось место плохим волшебникам, а иногда даже упоминались и тёмные. Или вспомнить Лизу — ту, что из книжки, которая сидела дома, когда боялась выходить на улицу. Хотя такие книжки мне и читали очень редко, но всё же читали. Поэтому разве удивительно, что такой умный малыш, как я, мог всё это понять по-своему? Только одно плохо — я не могла объяснить, откуда знаю слово «война». Никто при мне никогда его не произносил, не объяснял его значения, а в книжках про войну тоже речи не шло. Соврать я тоже не могла, потому что это легко можно было бы проверить, поэтому решила ничего об этом не говорить. — Хорошо, Рози, — сказал папа, мягко улыбаясь. — Я верю тебе. Простишь папу, что он так плохо себя вел с тобой? Просто… я так волновался за тебя. Я почти вздохнула с облегчением. Его улыбка была именно такой, какой я привыкла видеть, и в тот момент я решила, что он действительно верит мне. — Ага! — С широкой улыбкой я кивнула. — Тогда пошли посмотрим, что делает твой братик, — усмехнулся он, легко потрепав меня по макушке. — А то его давно не слышно. Он поднял меня на руки, и мы пошли на второй этаж в родительскую и, по совместимости, нашу с Гарри комнату. Я сильнее прижалась к нему, а голова сама опустилась на его плечо. Едва заметно для себя я постепенно погружалась в сон: усталость от разговора и от использования магии в конце-концов нагнало моё маленькое тельце, а нежные руки Джеймса и спокойный ритм его шагов действовали настолько успокаивающе, что я почти не осознавала, как закрылись мои глаза. Так я и уснула, наконец оставив на время все тревоги позади.