Цена доверия

То ли от выпитого алкоголя, то ли от недавнего потрясения Николай сам не заметил, как задремал, убаюканный ровным стуком колёс. Задремал и потому не видел, как Яков с непонятной улыбкой укрыл его тёплой шерстяной шинелью, лежащей на сидении и словно для таких вот молодых и замёрзших писателей приготовленной. Спал Коля крепко и долго, а потому, проснувшись, словно из воды вынырнув, резко открыл глаза и не сразу понял, где находится. Вокруг него сгущалась такая темнота, что на несколько секунд Гоголю вдруг показалось, что он опять в гробу, закопанный заживо. Резко схватив ртом воздух, Николай с лёгким вскриком вскочил на ноги. — Как спалось, Николай Васильевич? — рядом с ним вспыхнула свеча, осветив насмешливое лицо Гуро, сидящего в кресле. Коля повернулся к нему, и в этот миг выражение лица его было такое возмущенно-искреннее, что Яков не смог сдержать смешка. — Где я? Куда вы меня привезли? — полным негодования голосом воскликнул писарь. — Потише, голубчик, прислугу разбудите. Ко мне ближе ехать было, вот я и привёз вас к себе. Что вы так возмущаетесь? Неужели сон в хорошей постели хуже протухшего кабачка? Николай не нашёлся сразу что ему на это ответить. По правде говоря, сейчас Гуро смотрел на него куда более дружелюбно, чем когда уезжал из Диканьки. — Неужели вы так ничего и не поняли? — наконец произнёс Гоголь спустя некоторое время. Яков вежливо поднял брови. — В каком смысле, Николай Васильевич? — Вы меня предали! — горячо сорвалось с губ Николая. — Я верил Вам, я делал так, как говорили Вы, я шёл за вами! А вы все это время использовали меня! Во время этой гневной тирады Гуро по-прежнему с лёгкой вежливой улыбкой наблюдал за своим гостем. Ведь каким живым и энергичным был в такие моменты этот странный, порой по-детски наивный писарь? А ведь в это время он — Тёмный, которых на всей земле не сыщешь более шести-семи десятков. А уж таких сильных и вообще, наверно, не было отродясь. — Вы, Николай Васильевич, можете думать, как Вам угодно, — наконец отозвался Гуро, — но вместо того, чтобы попросить меня объясниться, просто обвиняете. Удобная позиция, ничего не скажешь. Только нечестно, вам не кажется? — Нечестно? — выдыхает Николай, широко распахивая ясные голубые глаза. — Именно. То, что я говорил с глазу на глаз с Лизаветой Данишевской, касалось только меня и её. Моя задача была выяснить все детали. Всадник — невероятно опасное и сильное существо, договориться с которым невозможно. А вот с человеком очень даже, особенно если учесть, что двухсотлетняя красавица к вам неравнодушна была. Я говорил то, что она должна была услышать. Если бы у меня действительно была цель убить вас — неужели вы думаете, что выбрались бы в ту ночь из особняка? Гоголь замер, яростно кусая губы и не находя, что ответить. Он обдумывал услышанное, но рана, нанесённая Яковом, по-прежнему заставляла сомневаться в его словах. — Что вам нужно от меня сейчас? — Вы и ваш прекрасный Дар. Я еду по одному делу, боюсь, оно тоже непростое. Без ваших способностей мне не обойтись. — Вот как? — похолодел Николай, — а как же все, кто погиб? Или вы уже про них забыли?! Я больше ни во что не полезу. Я больше не хочу быть Тёмным. Я отказываюсь им быть. Якову огромных трудов хватило, чтобы не расхохотаться в голос. Неужели этот наивный чудак думал, что достаточно просто не хотеть, и все тут же решится само собой? — Николай Васильевич, мне ужасно не хочется вас расстраивать, но ваш дар, как бы это вам помягче сказать… Пожизненный. Гоголь не двинулся с места, но его руки судорожно сжались в кулаки, словно в любой миг он был готов наброситься на Гуро. Яков терпеливо ждал, пока он справится с неприятной правдой. — Ох, Николай Васильевич, — покачал он головой и сделал шаг вперёд, — дело ваше. Я могу тотчас же велеть запрягать экипаж, он отвезёт вас домой. А можете попытаться разобраться в самом себе и в своих способностях. Ведь если вы откажетесь от своего Дара, Николай Васильевич, это не значит, что Дар ваш откажется от вас. А вместе с ним и вся нечисть, что к вам как магнитом тянется. Гоголь поёжился, словно и вправду почувствовал прикосновение ледяных пальцев к своей шее. — Так что, Николай Васильевич? Велеть запрягать? Яков с удовольствием наблюдал, как разрывался Николай между обидой и по-прежнему тягой ко всему неизвестному да и к самому следователю. — А в каких краях оно, Ваше дело, находится? — наконец тихо спросил он.