Цена доверия

Уже на улице Коля, немного прихрамывая, поравнялся с ушедшим чуть вперед Гуро и негромко спросил: — Вы правда верите в то, что убийца — эта змея? Яков бросил на него непонятный взгляд: то ли снисходительный, то ли настороженный. В любом случае, Коля почувствовал страх, когда жена священника неожиданно рассказала про Аспида. Что-то смутное поднимало голову и заставляло Гоголя прислушаться к себе. Словно он что-то забыл… Что-то очень важное… — Не волнуйтесь, Николай Васильевич. Пусть сам дьявол, но мы его поймаем, — пообещал Гуро. — А сил хватит? — с сомнением уточнил Коля. — С вами-то? Хватит с лихвой. Вы не знаете, на что способны, — тихо, твердо произнес Яков, многозначительно взглянув на юношу. — Я в это не верю… — Просто шанса проверить не было. Но вы вспомните мои слова, Николай Васильевич. Обязательно. — Когда вы так говорите, мне не по себе становится, Яков Петрович, — признался Гоголь. Яков хитро улыбнулся и слегка замедлил шаг, чтобы Коля смог его догнать. Гоголь еще хромал, нужно заняться этим как можно скорее. Если Аспид явится снова, нужно быть готовым. А Темного ничего не должно отвлекать. — Пойдемте пообедаем, Николай Васильевич, — перевел разговор на другую тему следователь. Коля с неохотой согласился. На постоялом дворе услужливая хозяйка мигом вынесла готовую снедь. Коля с отсутствующим видом ковырял в тарелке, пока Гуро с довольным видом резал кусок хорошо прожаренного мяса. — Скоро просвечивать начнёте, — мягко сказал Яков. — А? Вы что-то сказали, Яков Петрович? — Вздрогнул Коля. — Я говорю: ешьте, выглядите неважно. Гоголь передернул плечами, словно мечтал вдруг оказаться как можно дальше отсюда, а потом вдруг тихо спросил: — Яков Петрович… Вы позвали меня лишь потому, что я Тёмный? Гуро в этот момент почти донес вилку с наколотым на ней куском до рта, но от колиного вопроса замер, потом положил вилку в тарелку и пристально посмотрел на своего писаря. — Вы по-прежнему мне не доверяете. Ждете какой-то подвох, верно? Что я вас сюда притащил лишь в роли наживки. Возможно, не одобряете мои методы. И глубоко обижены на меня за то, что случилось. Боитесь, что не справитесь сами с собой. Боитесь вновь остаться один, — глядя на притихшего Гоголя, Яков говорил ровным голосом, — Вам нужен рядом кто-то, кто будет вас постоянно поддерживать. Сначала это был ваш батюшка. Потом вы стали работать в Третьем отделении, но там от вас шарахались, как от прокаженного, из-за ваших обмороков. Потом встретили меня, увязались за мной в Диканьку, думали, что я умер, собрали кружок по интересам в лице врача-пьяницы, суеверного Тесака, кузнеца и собственного слуги. Все эти люди вас поддерживали. А под конец нашего приключения Александр Христофорович перестал вас подозревать, и в принципе вы могли бы поладить. А потом… Так ведь? От этих слов, словно под ударами хлыста, Коля все ниже опускал голову, все сильнее съеживался, жмурился и сжимал губы, словно пытался сдержать стон. Каждое слово Гуро гвоздем впивалось ему в голову, заставляло мучительно переживать все то, что Коля с радостью бы забыл. Все удары Гуро попали в цель. Яков протянул руку, коснулся узкого запястья, отметив, насколько холодна кожа, обхватил сильными пальцами. — Николай Васильевич, давайте пройдемся. Вытащить Гоголя из-за стола в таком состоянии оказалось делом нехитрым. Глядя, как медленно переставляет ноги писарь, как низко опущена его голова, Якову пришла на ум ассоциация с забитой упряжной лошадью, которая не видит дороги, но продолжает тащиться вперед без цели, без силы, без надежды. Крепко ухватив Колю под локоть, Гуро легко направил его в сторону от деревни, недалеко, только уйти с чужих глаз. — Николай Васильевич… Вы меня слушаете? Но Гоголь, кажется, сейчас вообще ничего не слышал. Яков заметил, как он украдкой провел тыльной стороной руки по влажным глазам. Надо было давно это сделать. Вот поэтому он запил. Поэтому еще больше отдалился от всех. Это гнойная рана. Чтобы боль ушла, нужно её проткнуть и позволить гною вытечь. Худые плечи слегка вздрогнули, когда Яков коснулся их ладонью. Николай закрыл лицо рукой. Он не рыдал, не всхлипывал, просто стоял, низко опустив голову. Яков развернул его к себе, притянул темноволосую голову к своему плечу, приложив силу, поскольку Гоголь проявил упрямство, но потом все же уткнулся в красное пальто, крепко прижатый обеими руками к следователю. Одну руку Яков положил на теплый затылок, зарылся пальцами в волосы, осторожно массировал, чтобы снять напряжение. Казалось, всё тело Коли состояло из туго натянутых металлических тросов, такое оно было напряженное и твердое. Словно статую обнимаешь. — Коля… Послушайте меня. Просто слушайте, не надо отвечать. Вы справитесь, слышите? Вы со всем справитесь. Я в вас верю, даже если вы сами в себя не верите. Нужно отпускать прошлое. Не справитесь с ним, оно справится с вами. Поверьте, я прекрасно знаю, о чем говорю. Вам двадцать лет всего. У вас вся жизнь впереди. Немного уверенности, и вы будете просто блистательны, — наклонив голову и приблизив губы почти к его уху, произнес Яков. От этих слов рваный вздох вырвался из худой груди писаря, а потом глухой, прерывающийся голос произнес: — Я один, понимаете? У меня было всего пару человек, которым я мог доверять, а теперь и их нет. Яков на эти слова еще крепче прижал его к себе, пусть почувствует надежную опору. «Что и кто с тобой это сделал, Коля? Ведь ты и в первую нашу встречу был словно загнанный пес.» — Я никогда не хотел причинять вам вред. И никогда не причиню. Не верьте мне, но я не позволю вам разрушить вашу же жизнь. Встряхнитесь, Николай Васильевич. Посмотрите на меня, — Яков осторожно взял двумя пальцами его за подбородок, заставил поднять голову. Молодец, держится. Глаза воспаленные, но почти сухие. Губы с мелкими трещинками, синяки под глазами отчетливо выделялись на фоне уж слишком бледной кожи. — Вам нужно поспать, Николай Васильевич. Поесть и поспать. И выкинуть из головы всё, что вас мучает. — Легко сказать, — хрипловато ответил Гоголь, однако не отодвинулся, не пытался сбросить с себя чужие руки. — Как вы? Хотите, обвините меня. Прямо сейчас. Скажите, как ненавидите. Скажите вслух, Николай Васильевич, вам легче станет. Ну же! Скажите, какой я расчетливый и самоуверенный эгоист и предатель. — Глупости не говорите, — фыркнул Коля, невесело улыбнувшись, — я вас не ненавижу. Просто я к вам очень сильно привязался. Вы для меня стали кем-то вроде наставника. Я видел смысл в жизни, когда за вашей работой наблюдал. И поэтому не ожидал услышать… Помните, когда меня вся деревня сжечь собралась? Это чудо какое-то, что дождь пошел. А потом они меня решили повесить… Я стоял на этом пне и чувствовал, как сапоги начинают соскальзывать… И руки за спиной ломило от боли. И не крикнуть, не позвать на помощь. И вы вдруг появились… Я думал, что сейчас-то точно в обморок упаду. И конец мне. Но вы… вы пришли, когда мне были больше всего нужны. Я помню ваше лицо. Нет, не когда вы с пистолетом народ разогнали. А когда меня из петли вытащили. Я снова почувствовал под ногами землю, понимаете? Рядом с вами я чувствовал, что я в безопасности… Яков смотрел в эти чистые глаза и слушал это неожиданное признание, ощутив внезапный комок в горле. Вот что-что, а то, что Гоголь вдруг это вспомнил, никак в голове не укладывалось. Ведь Гуро-то чувствовал, что на этот раз всё действительно может плохо кончиться. Сначала заживо закопали, потом едва не сожгли, потом уже петлю на шею надели… Бедный Коля… В ту ночь повзрослел. Именно повзрослел. — Я помню, — мягко и даже чуть ласково произнес Яков. Протянул руку, бережно убрал упавшую на глаза прядь темных волос. Сейчас на него снова смотрел бездонными своими глазами тот мальчишка, что вдруг стал умолять его взять с собой в Полтаву. Эти глаза, полные отчаянья, одиночества и разочарования… Слишком безнадежный взгляд. — А потом вы меня к себе привели, помните? У меня до сих пор в памяти тот момент, когда вы меня укрыли своим пальто… Я сидел под ним, оно было таким теплым… И вы рядом… И Александр Христофорович… И вы нам все рассказываете… Вы живы… Живы… — голос Коли вдруг сорвался, он закашлялся. Яков качнул головой и незаметно от него рукой повел — кашель тут же прекратился. — Я помню, Николай Васильевич. И знаете, у меня и сейчас такое желание есть — вас с холода увести. Пойдемте. Яков взял его под руку, Гоголь не сопротивлялся. Эта неожиданная искренность, такая незащищенность… Надо бы его мысли все успокоить, убрать тревогу. Слишком нервы напряжены. Этим Яков и собирался заняться в ближайшие полчаса.