Цена доверия

Копаться в чужой голове Яков не любил. Это был процесс долгий, муторный и крайне опасный, поскольку ненароком можно было стереть совсем не то, что планировал. Однако когда под рукой человек с истощенной нервной системой, нужно действовать безотлагательно, дабы несчастный головой не тронулся. Коля присел на край кровати, вцепившись пальцами в ее края. Яков незаметно приблизился к нему и очень мягко коснулся его лба ладонью — в тот же миг Гоголь закрыл глаза и стал медленно соскальзывать на пол, но Гуро обхватил его и уложил на кровать, затем присел рядом. У спящего Коли лицо было расслаблено, оттого и казалось моложе, точнее, на свой возраст. Темные волосы, черная одежда и вечно хмурое и напряженное выражение лица делали его старше лет на шесть. Сейчас же в спокойном сне Коля казался таким умиротворенным и безмятежным, что следователь удовлетворенно улыбнулся. Работа с памятью подразумевала определенный самоконтроль. И сейчас, погрузившись в туманный мир снов Гоголя, Яков огляделся по сторонам. Он стоял посреди широкого пшеничного поля, укутанного туманом. Тусклый свет не давал четкое понимание о том, какое здесь было время суток. Однако Якову это было совершенно не принципиально. Он сделал несколько шагов вперед и перешел в следующий сон. Сейчас перед Гуро разливалась широкая река, на одном берегу которой стояла старая сломанная мельница. «Диканька» — промелькнуло в голове, и догадка была близка к истине. Из воды на несколько секунд показалось хорошенькое женское личико, принадлежащее, кажется, той мавке, Оксане, которую убили вместо Коли. Чувство вины за нее было налицо. Передвижение во сне Якова всегда поражало. Иногда шаги были столь быстрыми, что казалось, будто бы земля сама под ногами перемещается, а порой можно было бежать со всех ног, но оставаться на месте. Чтобы возобладать над властью снов, необходимо было точно знать цель своего прибытия и обладать определенной силой воли. Но где же Николай Васильевич? Яков не мог быть от него далеко априори, поскольку это был именно его сон. Однако самого писателя нигде не было видно. Ну, как бы там ни было, необходимо продолжить путь. Дорога от реки вела к самому селу, но там, как и думал Гуро, никого не было. Пустые дома и поразительная тишина. Однако присмотреться Яков не успел, потому что подсознание Коли подтянуло его ближе к графскому дому Данишевских, к телеге перед главным входом. На телеге лежали накрытые тканью тела. А возле телеги на коленях стоял Коля с абсолютно застывшим, ничего не выражающим взглядом. — Николай Васильевич, — негромко позвал Яков, однако Гоголь никак не отреагировал. Пришлось опуститься на корточки, откинув полы алого пальто, на уровень его лица и еще раз позвать. — Это моя вина, — еле слышно слетело с губ Коли. — Ваша? Вас самого едва не убили. Как вы могли бы спасти их? — резонно заметил Гуро. Николай передернул плечом, словно хотел отмахнуться от слов следователя, и еще глуше произнес: — Я должен был… и не смог. — И никто бы не смог на вашем месте, — Яков медленно протянул руку и коснулся колиной макушки. Губы Николая задрожали. — Вы все казнитесь. А смысл, Коля? Переиграть смерть недоступно никому из нас. Поверьте, ведь даже Елизавета Андреевна не смогла. Сами видели. — Она пожертвовала своим спасением ради меня… — И правильно сделала, — несколько жестче произнес Яков, — ведь изначально именно вас она и хотела убить. — А убила Оксану, — Гоголь поднялся на ноги и закрыл лицо руками. Яков перевел взгляд на телегу и увидел, что простыня исчезла. Однако теперь у Данишевской присутствовала голова, и лицо вновь было молодое. Она была такой, какой ее запомнил Николай. Лежала здесь же по ее вине и мавка Оксана в окровавленной рубахе. Чуть поодаль от женских тел было тело Александра Христофоровича Бинха. — Николай Васильевич, — Яков тоже встал, подошел к писарю и сжал его плечи, — это случилось, и уже ничего не исправить. Чем больше об этом думать, тем больше вероятность, что вы с ума сойдете, а вам этого никак нельзя. Не такая у вас судьба. — Вам-то что про мою судьбу известно? — внезапно вспылил Коля и отпрянул назад, — ведь я помню, что вы сами про меня сказали! Вы готовы были убить меня! — Мог. Мог не мешать Ганне вас душить, мог не спасать вас от виселицы, мог пристрелить еще в доме, — Яков махнул рукой в сторону графской усадьбы, — но вот почему-то не позволил всему этому случиться. Чувство вины и обиды разрушает вас, Николай. Хотите вы того или нет. И Гуро медленно пошел прочь, оставляя писаря одного. Однако спустя несколько минут услышал позади приближающиеся шаги и обернулся. Его догонял Коля. -Яков Петрович, не уходите! Не оставляйте меня тут, я больше не могу. У меня сил нет, — прошептал он. Яков чуть голову набок склонил и посмотрел на юношу, обжигая взглядом угольно-черных глаз. Николай взглянул на него исподлобья, вздохнул, сделал шаг вперед и уткнулся носом куда-то в районе ключиц следователя, обхватив того руками. — Вы все равно мне снитесь, Яков Петрович. Не уходите, не оставляйте меня одного, как в тот раз… Гуро усмехнулся ему в макушку, обняв в ответ. — Никуда не уйду, Николай Васильевич. Куда я от вас… Тело под его руками мелко дрожало, как Яков не пытался эту дрожь побороть. Однако постепенно Николай вроде начал расслабляться, потерся о мех и открыл глаза, взглянул снизу вверх на Гуро. — Спасибо вам, Яков Петрович… — Это за что же, милейший мой Николай Васильевич? — Что не отталкиваете… Я, наверно, все границы дозволенного перешел, но сил нет вас отпустить… Кажется, что вся моя жизнь от вас зависит… — Что же вы такое говорите, Николай? — чуть строго уточнил Гуро. — Я хотел вас возненавидеть… А в итоге понял, что не смогу. Яркие, чистые, как сами небеса, глаза. Яков видел в них печаль, радость, потрясение, разочарование… Но никогда еще не видел покоя. Такого как сейчас. Что же, именно этого он и добивался. — Яков Петрович… Зовите меня Коля, пожалуйста. Если вы мне и вправду снитесь… — Хорошо, — Яков ласково провел ладонью по темной макушке. Волосы так и лезли Гоголю в лицо, словно некие занавеси, отгораживающие писателя от окружающего мира. Окружающее пространство, по прибытию Якова настораживающее своей мрачностью, начало понемногу светлеть. Темно-синие тучи нестройной грядой уходили за горизонт, и точнехонько над головами Якова и Тёмного появилось первое пятно лазурного неба. — Вот и хорошо, Коленька. Взгляните, — и Гуро указал вверх, — как вы себя чувствуете? В ответ Гоголь крепче прижался к нему. — Лучше. Но… Осталось еще кое-что… — Покажите. Сейчас, — Якову отнюдь не улыбалось возвращаться сюда еще раз, как не была притягательна голова Коли и ее содержимое. Гоголь замер, и вдруг Яков обнаружил себя стоящим почти на самом краю деревни, которую окутывала ночная мгла. Лишь впереди сигнальным маяком пылало зарево. — Коля! — и следователь стремительно зашагал по единственной улице. К моменту, когда он оказался почти рядом с толпой, огонь уже не горел, зато вместо костра стояла сделанная на скорую руку виселица. Эту картину Яков знал прекрасно, однако теперь мог чувствовать в полной мере всю ее ужасающую суть. Коля едва стоял на шатком пне. Окружающие его крестьяне были с размытыми лицами: в таком состоянии Коля не мог сосредоточиться ни на чем, кроме как уцепиться за последние секунды жизни. Стоило Якову сделать шаг, как он тут же оказался у столба. Толпа куда-то исчезла, словно что-то размывало ее очертания. Они остались вдвоем. — Николай Васильевич… — тихо позвал Яков, но Коля не поднял голову. По бледному лицу текли слезы. Гуро обошел виселицу, но не найдя возможности встать на что-либо, начал перерезать веревку с земли, а потом, крепко обхватив Колю за локти, помог спрыгнуть на землю. — Коля… Коленька, ну же… Все кончено, уже все в прошлом! — Яков снял с него петлю, усадил на землю и начал пилить тугую веревку, которой были связаны руки писаря. Запястья опухли и слегка кровоточили, стертые грубой веревкой. И за это в душе поднималась волна ненависти, хотелось вернуться и спалить чертово село до последней хаты. Яков промокнул пострадавшие руки своим платком, разорвал тонкую ткань и обернул ею запястья на манер бинтов, затем обхватил колину голову: — Коленька, ну что вы… Все хорошо, слышите? Никто вас больше и пальцем не тронет, — прошептал ему на ухо, притянул к себе. Но Коля никак не мог успокоиться. А позади себя Гуро услышал тихий рык. Он уже понял, кто это. И как теперь? — Совсем не тронет, да, Яков Петрович? — тусклым голосом поинтересовался Гоголь, подняв измученные глаза на своего защитника. А перед Гуро высилась огромная змеиная туша, шелестели кожистые крылья. — Ох, Николай Васильевич, ваша голова это просто водоворот кошмаров, — со вздохом Яков вынырнул в реальность и, вцепившись в плечи Коли, начал торопливо его будить.